Я посмотрел на пальцы: они словно горели огнём, разбухали, а под кожей явно наклёвывалось покраснение.

— Ускоренная регенерация имеет и свои минусы. Например, внутри тела или внутри головы существуют механизмы, которые выправят ваши кости так, как надо, а какие не успеют — расплавят и создадут новые. А вот на руках и ногах есть большой шанс неправильного сращивания, и нужно будет снова ломать и складывать, благо, если вечный сыт, это происходит быстро. И старайтесь оружие не терять: без него у вас шанса нет, даже с особенностью мастера-садиста.

«Капитан очевидность, бля!» — подумал я и, наклонившись, чтобы поднять нож, вдруг провалился в темноту.

Свет ворвался в мои глаза мутными белыми пятнами, а я лежал на полу, лицом в потолок. А сев на задницу, ничего не понимая, и первым делом потрогал голову: волосы были даже не липкие, на них запеклась кровь. Светлая плитка пола подо мной тоже была окровавлена.

— Добро пожаловать на урок фехтования для вечного, — произнёс Епифан. Он сидел на стуле, который выкатил из-за стойки смотрителя, а в его руках был пластиковый нож. — Вас убило то, что вы потянулись за ножом.

— Я тебя понял, полковник, — кивнул я, вставая, даже не думая подбирать макет оружия.

— Думаете, что в рукопашном бою вам больше повезёт? — спросил он, вставая и делая шаг ко мне.

— Думаю, тебя послать на хер, — выдохнул я. — Тиммейт, что меня вырубило?

— Тебя ударили по голове ударной частью муляжа ножа, пока ты поднимал свой нож. Ты был без сознания 5 минут. Хочешь, я запишу твою эмоцию?

— Епифан, ты на хер это делаешь⁈ — произнёс я, разводя руками.

— Если отложить лирику, то долг перед Родиной. У нас на всю Россию не так много вечных, и один из них не умеет драться на клинковом.

— Это ты за окно давно выглядывал? — спросил я.

— А что там? — спросил в ответ Епифан.

— 2026-й год, не 1826-й, заметь. Я ебал, чё я тебе объясняю! До седин дожил, а такой хернёй занимаешься! Тебе вообще никого учить нельзя, не твоё это! — с этими словами я пошёл мимо него в сторону лестницы в подвал с одним единственным желанием — одеться и поехать «поесть», потому что есть хотелось жуть как.

Мой взгляд вдруг заметил движение — со стороны Епифана, моего горе-учителя. С коротким взмахом он чиркнул по воздуху прямо там, где была моя шея. Но я отклонился назад и не нашёл ничего лучшего, чем выбросить в его подбородок правый прямой удар ногой. И я попал — снизу вверх. Его челюсть хрустнула, а сам Епифан повалился на пол, взявшись за подбородок левой рукой.

— Берёзе передай, чтобы своих паучат поучала! — шикнул я, идя к двери.

— Неп-с-лохо, — выдал Епифан, чуть съедая середину слова.

Вскакивая на ноги и делая несколько шагов ко мне.

По моим прикидкам он должен был выключиться на пару минут. И, повернувшись, я взмахнул ногой и снова ударил правой, изнутри наружу, чтобы снова попасть в голову. Но безумный учитель выставил на траектории её полёта остриё ножа, и моя кость налетела на бутафорский клинок, а нога болезненно опускалась вниз. Однако Епифан в этом же, как говорят спортсмены, тайминге, а по-нашему — не меняя скорость — и в тот же момент, ударил меня сверху вниз, в грудь. Я даже выставил руки. Дыхание перехватило, а грудь резко обожгло болью.

Я сделал шаг назад, а учитель крутанулся на носочках и ударил меня по горлу, пока мои руки держались за грудь.

Осев на плитку, я не знал, что сжимать — то ли грудь, то ли шею.

— У смертного остановилось бы сердце даже от удара тупым предметом такой силы, но в твоём случае, несмотря на то что я пробил тебе грудную клетку, сломав рёбра, тело регенерирует, и ты всё ещё в сознании. Хотя по условиям учебного поединка ты всё равно умер. И на ваш вопрос, Медоед Игоревич, отвечу так: после того, как вы Эдикт сунете дикому вечному, у него выбор будет — жить или погибнуть. И так как вечные — редкость, мы бы хотели, чтобы все вечные были на нашей стороне и не можем разбрасываться кадрами или подходить к прогрессу обучения халатно. Я Дядю Мишу вашего учил ещё когда он был Сашкой Медведем, и вас научу. Хотите вы того или нет. И княжна Берёзина тут не причём, — он наклонился ко мне, и я увидел, как стиснулись его зубы в жестокой скрипящей улыбке. — Я тебя из принципа научу. Чтобы ты не был как тот Шариков Булгаковский.

Я ощущал физически, как кадык в моём горле словно живой вправлялся, а в груди слышался хруст — это выправлялись рёбра. И в какой-то момент я увидел, что у Епифана неприлично выпирает промежность в костюме.

— Ты вечный мастер-садист? — констатировал я.

— Честь имею, — кивнул он мне, улыбаясь и отшагнув от меня.

Я поднялся во весь рост, видя, как Епифан стоит с этим ножиком и сжимает его обеими ладонями, словно ожидая. Ожидая моего выбора.

— Хорошо, Епифан Андреевич из Петербурга, — выдал я. — Давай учиться, ведь от дел меня всё равно отстранили.

— Именно, Медоед Игоревич, — кивнул он. — Так как вы условно погибли, я позволю вам поднять ваш клинок. Или вы хотели бы продолжать драться голыми руками против вооружённого человека? Тогда я бы, с вашего позволения, поменял бы свой пластик на хотя бы затупленное железо. Так очевиднее вам будет ваша глупость.

— Я возьму нож, — произнёс я и пошёл к клинку, что так и лежал у лужи крови с моей головы.

Обучение шло в том же русле: я атаковал, комбинируя удары ногами и ножом, но вскоре, после пяти условно отрубленных ног, понял, что лёгкий поворот кисти быстрее, чем нога, даже самая умелая. Епифан двигался легко и живо для его возраста, но в каждый удар он вкладывался, словно хотел реально отрубить конечность или пробить доспех, иногда блокируя мои выпады встречными режущими ударами по болезненным точкам — например, пальцам, и реже по предплечью. И если бы я не имел той регенерации, что подарил мне Вольфрам Зиверс, после такого урока я бы вышел весь в пятнах, как леопард.

Иногда он выдавал что-то умное: типа чтобы я не застаивался, или что на коротком клинке лучше меньше блокировать и больше маневрировать. И в этом уроке я ещё не раз получал рассечение, что только усиливало мой голод. Но ровно в 20:00 это всё прекратилось.

— Хорошо, Медоед Игоревич, завтра в 18:00 на прежнем месте, — закончил он встав по стойке «смирно» и кивнул головой.

— Спасибо, и хорошего вечера, — произнёс я, оставаясь один в холле, когда Епифан, забрав у меня макет ножа, удалился в свою комнату.

— Тиммейт, — произнёс я, — запиши: ощущаю удовлетворение от тренировки и эмоциональный подъём.

— Сделано. Кстати, курьер с одеждой прибыл.

И я снял с себя дырявую футболку, вышел из здания и, дойдя до калитки по снегу, выглянул, замечая паренька, одетого в тёплое и зимнее. А он, видя меня, аж замер от удивления. Взяв у него пакеты с одеждой и обувью, я поблагодарил и ушёл, слыша, как за моей спиной закрываются ворота периметра.

— Звонок от Фомы, — информировал меня Тиммейт. — Могу на громкую вывести.

— Не надо, я сейчас спущусь. Прими звонок, скажи — пусть повисит, — произнёс я, спускаясь в подвал и открывая замок своей комнаты.

Телефон действительно звонил на беззвучном режиме, точно там, где я его и оставил, — на столе.

— А-ло, — выдал я, беря трубку.

— Привет, Медоед, и спасибо! Я умер, прикинь, и восстал. Правда, мне какой-то документ прочитать дали, по которому я каждый раз должен представляться любому вечному.

— Привет. Не каждый раз, а только раз в день при встрече, — произнёс я, улыбаясь.

— Ария приходила, говорит, что таким живым меня давно не видела, и все швы заросли. И я подписал документы о секретности этой особенности.

— Я рад, что тебе вкатило, — кивнул я.

— Слушай, командир, а ты, говорят, того гада достал?