«Уровень счастья». «Исправить судьбы».

Легко сказать камню, который лежит в земле тысячи лет. Для него люди — это муравьи, бегающие по поверхности. А мне с этими муравьями разговаривать, среди них жить.

Да и вообще счастье — понятие эфемерное. Для кого-то счастье — это миллион долларов, а для дяди Толи — коньяк.

Миллиона долларов у меня для всех нет, коньяк не всем интересен. Да и как их привести к общему знаменателю?

Взгляд скользнул по привычному пейзажу и зацепился за «неправильно».

Иногда есть какой-то элемент в картине, который в ней выглядит неестественно, выбивается, как мобильник в руках эльфа в Средиземье.

Среди убранного невспаханного поля шёл человек.

Я сначала подумал — цапля. А цапли так-то по полям тоже не ходят, у них специально обученные крылья есть.

Под ярким, щадящим в это время года солнцем, в десяти километрах от ближайшего жилья, по полю шла девушка.

Причем двигалась она не как грибник или там, турист.

Она шла медленно, временами останавливаясь, чтобы потрогать сухой стебель репейника или просто посмотреть в небо.

То, что как лакмусовая бумажка показывало, что ты смотришь на нечто неестественное — она была в одной ночнушке.

Я моргнул, проверяя, не мерещится ли мне, но нет, мне не показалось.

Ещё и на ногах ничего нет. Она была, мать её, босая!

— Твою ж дивизию, — пробормотал я.

Я крутанул руль, съезжая с грунтовки прямо в поле. Широкие шины легко скользили по полю, машину пару раз качнуло.

Я направился наперерез странной фигуре.

Она даже не повернула головы на звук мотора. Продолжала свой странный, сомнабулический танец с травой.

Я остановился метрах в пяти от неё. Заглушил двигатель. Вышел из машины, громко хлопнув дверью, специально, чтобы привлечь внимание.

— Девушка! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но не агрессивно. — Уважаемая! Что у Вас случилось?

Она замерла. Медленно, словно во сне, повернулась ко мне.

Исходя из самой этой ситуации, я боялся увидеть безумный оскал наркоманки. Или слезы жертвы насилия.

Но взгляд был, вопреки тому, что она стояла босая посреди поля, нормальным.

У неё были светло-карие глаза, светлые как чай из ромашки. Светло-русые волосы, растрёпанные, но чистые, рассыпались по плечам. На носу и щеках россыпью золотистых точек лежали веснушки.

И она улыбалась.

Улыбка была мягкой, блаженной, абсолютно неуместной здесь, посреди осеннего поля. Так улыбаются дети, когда видят красивую бабочку, или святые на иконах, которые уже поняли что-то такое, чего нам, грешным, не понять никогда.

— А? — она посмотрела на меня с искренним любопытством.

В этом «А?» не было испуга. Только лёгкое удивление, словно я был говорящим кроликом в сказке про Алису, внезапно выскочившим из норы.

Я понюхал воздух. Алкоголь? Нет, чисто. Никакого шлейфа.

Наркотики? Зрачки нормальные, реагируют на свет.

Но при этом она явно не осознавала, что делает на поле и почему.

— Как Вас зовут, девушка? — спросил я, подходя ближе.

Она нахмурила лоб, и между бровями залегла трогательная морщинка. Веснушки дрогнули.

— Что-то не соображу, молодой человек, — ответила она.

Голос был тихим, мелодичным, правильным. Так говорят молоденькие учительницы литературы или библиотекари. Без деревенского говора, без сленга.

— Не сообразите? — переспросил я осторожно.

— Да… — она оглядела себя, словно впервые увидела свою ночнушку, свои босые ноги. Но ужаса это у неё не вызвало, только лёгкую досаду. — Я не помню, как меня зовут. Странно, правда? Вертится на языке… Как будто слово забыла. И где я — тоже не понимаю. И кто я… и вообще.

Она развела руками. Жест был таким беспомощным и обезоруживающим, что мне стало её жаль. По-настоящему. Не как существу, обязанному блюсти порядок, а просто как мужчине.

— Вам нужна помощь? — спросил я. Глупый вопрос, скорее формальный. Нельзя причинять добро без согласия, даже если очевидно придётся помогать.

Она посмотрела на «Буханку», потом на меня. Взгляд её на секунду стал чуть более осмысленным.

— Да, пожалуй, мне действительно нужна помощь, — кивнула она серьезно. — Вы очень любезны. Меня бы… меня бы в милицию отвезти. Там разберутся. Помогут.

Я обратил внимание что она сказала «милиция», но не придал этому значения. Чего придираться, у человека явно не лады с памятью.

Я снял с себя джинсовку.

— Накиньте, пожалуйста, — я протянул ей куртку. — Замерзнёте. Не май месяц.

Она послушно просунула руки в рукава. Куртка была ей велика, она утонула в ней, став похожей на подростка, который стащил одежду отца.

— Спасибо, — она снова улыбнулась той самой светлой, потерянной улыбкой. — Вы очень добрый.

— Работа такая, — как большинство мужчин, я не умел принимать комплименты. — Пойдёмте в машину.

«Буханка» набрала скорость, унося нас прочь от странного места встречи. Само собой, для начала я направился не в опорник, тем более что дочери Тамары мне сказали, что Светлана Изольдовна изволили покинуть Колдухин, а напрямую в медпункт, потому что мне это показалось более логичным.

Медпункт в Колдухине располагался в старом, небольшого размера купеческом домике из потемневшего от времени красного кирпича.

Я помог девушке выбраться из «Буханки». Она двигалась с той же странной грацией — плавной, текучей, словно гравитация действовала на нее как-то избирательно. Моя куртка висела на её плечах мешком, скрывая ночнушку, но босые ноги на бетонной отмостке смотрелись вызывающе беззащитно.

Внутри пахло хлоркой, спиртом и вообще — аптекой. Есть какой-то устойчивый фирменный запах у медучреждений, он тут тоже обитал.

На стенах висели поблёкшие от времени плакаты о вреде курения, недопустимости алкоголизма и пользе лечебной физкультуры.

Поскольку на лавочках «в режиме ожидания» никого не было, я сразу проследовал в кабинет нашего лучшего (потому что единственного) медика общей практики — фельдшера Давлета Марксовича. Отчество было почти как у Хана, только у того батю назвали в честь римского бога войны, а у фельдшера отец словил имя создателя идей коммунизма.

Наш поселковый фельдшер был личностью колоритной. Немолодой, несмотря на годы подтянутый, с добродушным лицом, и густыми кустистыми бровями, которыми он умело транслировал свои эмоции, при необходимости поднимая их повыше.

Своими ужимками и речью он удивительно напоминал актера Федора Добронравова, та же лукавая искра в глазах и способность превратить любую ситуацию в анекдот.

Почтальон в деревне — фигура хоть и не наделённая властью, но вездесущая. За пару недель работы с народом я вошёл если не во все, то по крайней мере в большинство жилых домов Колдухина, а также во все учреждения.

Давлет Марксович сидел за столом, что-то старательно записывая в толстый журнал. Услышав скрип двери, он поднял голову, поправил очки для чтения и расплылся в улыбке.

— Ой! Молодые и красивые! — воскликнул он, всплеснув руками. — Вы зачем сюда? У меня тут не ЗАГС, заявлений не принимаю, колец не выдаю. Если только справку о здоровье для молодых?

— Давлет Марксович, Вам бы всё шутить, — вздохнул я, заводя девушку в кабинет и усаживая её на кушетку, покрытую клеёнкой. — А у меня ситуация. Нештатная.

Фельдшер сразу подобрался, взгляд стал цепким, профессиональным:

— Что стряслось? Авария? Тяжёлое алкогольное отравление?

— Нет. Девушку вот обнаружил потерянную, — я кивнул на незнакомку. Она сидела смирно, сложив руки на коленях, и рассматривала плакат «Мойте руки перед едой» с любопытством инопланетянина, изучающего земную культуру. — Не помнит, кто она. Документов с собой нет. Шла по полю в… лёгкой одежде.

Давлет Марксович встал, подошёл к ней, заглянул в глаза, посветил маленьким фонариком.

— Девушка, милая, красотка с подиума, — заговорил он ласково, как с ребёнком. — А что это Вас так угораздило в наш поселок попасть? Чай, не курорт, пальм нет, одни тополя да бурьян?