Не факт, что даже у Хана бы получилась его странная задумка скрестить разбитый японский внедорожник и УАЗ, если бы не магия. И уж тем более, он бы провозился полгода, а не неделю. Это было своего рода произведение искусства.

И да, я использовал магию в личных целях. Однако у двоедушников нет какого-то этикета, вроде «нельзя использовать магию в корыстных или шкурных интересах».

Можно. Именно так большинство двоедушников её и использовали.

Кланы «Волки» контролировал сотни мелких бизнесов, построенных или отнятых в девяностые. Они активно перехватывали провисающие кафе, одиночные заправки, автомастерские, автомойки, в основном всё, что связано с перемещениями. Волки кочевники, а многие из них так вообще байкеры, что не мешает им при случае хорошо зарабатывать, применять силу там, где это нужно и вообще быть скорее криминальным кланом, чем законопослушным.

Хотя, чего, чёрт возьми, я хочу от волков?

Хан засунул ключ в замок зажигания и повернул.

УАЗ заводится довольно громко, но это на родном двигателе. А тут вместо этого из-под капота, а если точнее, то из-под сидений, где у «Буханки» прячется пламенное сердце, донеслось мягкое, сытое урчание. Двигатель не ревел, он работал тихо и деловито. И такт… Такт был «дизельным».

В своей прошлой жизни в Лобне я уже давно не ездил на машине. Возраст. Хотя сама машинка у меня была и даже гараж для неё. И машина не какой-то ширпотреб, а «копейка», из легендарных ранних сборок. Правда, в силу возраста и во время задержки выплат пенсии в девяностые пришлось продать и машину, и гараж. В общем, моего опыта было достаточно, чтобы отличить звук работающего бензинового ДВС от дизеля.

Вибрации почти не было. Потёртый небольшой руль в кожаной оплётке не дрожал.

Хан, довольный произведённым эффектом, вылез из машины, не глуша двигатель. Он обошёл «Буханку» и ткнул пальцем в крышку бензобака, хотя теперь, точнее, топливного бака.

— Смотри сюда. Я тут наклейку прилепил — «ДТ». Крупными буквами. Чтобы ты, Вадим, случайно не заправился бензином по старой памяти. А то плеснёшь девяносто второго, и встанет наш самурай посреди полей с несварением желудка.

Я посмотрел на наклейку, потом на Хана. Уголки моих губ дрогнули в ироничной улыбке:

— Марат Марсович, я никогда раньше не заправлял этот УАЗ. У меня нет по нему старой памяти. Это моя первая личная машина.

Это было почти что правдой. Вадим Купалов никаких машин ранее не имел. Меня под этим именем вообще ждёт множество «открытий чудных».

Хан хлопнул себя по лбу, оставляя на нём небольшое масляное пятно.

— А, ну да, точно. Я-то его сто раз видел. Сам до конца не верил, что получится всё так здорово сделать. Короче, Склифосовский! — он упёр в меня мощный указательный палец. — Не лей бензин, лей солярку. Понял?

— Понял. Солярка, она же ДТ.

— Он же Гоша, он же Жора, — подхватил Хан. — Машину я не мыл, дыры по низу кузова заварил… Колхозно, конечно, но для УАЗа самое оно. Днище и по краю снизу покрыл чёрным антигравом. Общий вид это не меняет, опытный глаз поймёт, что она ветеран куликовской битвы.

Обычная рабочая лошадка «Почты России». Сколько таких колесит по разбитым просёлкам необъятной родины, работая Скорыми, аварийками, в полиции, в охотхозяйстве, ну и на почте, чего уж там?

Хорошая маскировка — это не бросаться в глаза. Почтальон со своей дорогой машиной смотрится противоестественно, а так каждый первый подумает, что служебная.

— Отлично, Хан, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается волна удовлетворения. — Это именно то, что я хотел. Вы волшебник.

Хан несколько раз кивнул. Было видно, что похвала ему приятна и он считает её вполне заслуженной.

— С тебя ещё сорок тысяч, — напомнил он, возвращаясь с небес технического творчества на землю товарно-денежных отношений. — Я предупреждал, были допработы и по материалам добор.

— Нет проблем, — я полез во внутренний карман куртки. — Вы предупреждали, я принёс.

Деньги перекочевали из моих чистых рук в его мозолистые с впитавшимся машинным маслом ладони. Это была не то, что честная, а даже очень экономная оплата, даже с учётом ранее внесённых.

— Ладно. Если какие-то шероховатости при эксплуатации вылезут, заезжай, урегулируем, — Хан протянул мне связку ключей. Среди них был старый ключ от дверей и новый, с чипом, от замка зажигания. — Само собой, как я и предупреждал, продать такого коня у тебя не получится и за границу нельзя. Любая проверка выявит, что все агрегаты, начиная от движка, не штатные. Так что гайцов не зли. Сразу не гоняй, привыкни к технике, она у тебя с характером.

Я кивнул, открыл дверь и забрался на водительское сиденье.

Тело сразу провалилось в уютные объятия японского велюра. Пахло в салоне странно: старой резиной и пылью УАЗа, и одновременно свежим машинным маслом, сваркой и «новой вещью».

— Разворачивайся сюда! — скомандовал мне Хан и я начал свою первую поездку на своем новом (и одновременно старом) авто.

Сумка с надписью «Почта», пахнущая типографской краской от постоянной транспортировки газет, улеглась на соседнее сиденье. То самое, анатомическое, японское, которое теперь стыдливо пряталось в полумраке кабины «Буханки».

Вообще-то, формально я был на работе.

И это было хорошо. Работа — это якорь. Она привязывает тебя к реальности, делает тебя обычным человеком, с недостатками и положительными качествами, со странностями, но одним из всех.

Люди существа социальные.

И тут есть важный момент, двоедушники делились на тех, кто адаптировался к человеческому обществу и тех, кто ушёл в отрицание, став «дикими».

Второй важный момент, численность населения Руси в 9 веке, где-то пять миллионов человек. А сейчас одна только Российская Федерация, что далеко не вся Русь — сто сорок шесть миллионов. То есть, мир людей конкретно так вырос за время моих жизней.

И ты либо адаптируешься к человеческому миру и играешь по его правилам, либо сидишь в глухих лесах, горах или диких болотах и не отсвечиваешь. Причём особенно стараешься не убивать людей, потому что в таком случае появляются инквизиторы, фанатики, даже другие двоедушники и обнуляют тебя за нежелание играть по общим правилам.

Так что путь тех двоедушников, которых я знаю и вижу, быть частью мира людей и в этом плане нужна работа.

«Буханка» плыла по разбитому асфальту поселка, словно яхта по волнам Карибского моря.

Японская подвеска глотала неровности, руль слушался, двигатель урчал. Бак, правда, почти пустой, Хан залил мне немного топлива, но не более того.

Я притормозил у покосившегося забора, выкрашенного в ядовито-зелёный цвет. Местный ориентир. Здесь жили две подружки-старушки, Никитична и Кузьминична. Мне иногда казалось, что они занимали пост сидения на своей лавочке и обсуждения всех и вся с раннего утра.

Захватив пару квитанций и свёрнутую в трубку газету «Вестник ЗОЖ», я выбрался наружу. От одного из их домов пахло пирожками.

В Колдухине, несмотря на дефицит молодёжи и детей, бабушки продолжали печь пирожки. Это упорство достойно уважения.

— Здрасьте, девочки! — зычно поприветствовал я, подходя к калитке.

Никитична, сухонькая, похожая на сушёный гриб-сморчок, поджала губы, но в глазах мелькнули искры интереса. Кузьминична, расплылась в беззубой улыбке:

— Ой, так сразу «девочки»!

— А то! Здоровья вам богатырского!

— Ага, молитвами Давлета, — прошамкала Никитична. — И тебе не хворать, Вадик. Мы тебя уже заждались.

Я отдал им квитанции, а Кузьминичне ещё и газету.

Кузьминична приняла газету с достоинством английской королевы, принимающей верительные грамоты. Но смотрела она не на прессу, а на мою машину.

В посёлке ничего не скроешь. Если ты покрасил забор — это событие. Если приехал на другой машине — это сенсация. А то и повод для расследования масштаба Агаты Кристи.

— Вадик, — прищурилась Никитична, кивая на мой УАЗ. — А чего это… Та, которая у почты стояла или новую дали?