Отражаясь в чёрной глади озера, виднелась фигура. Гигантский, высотой с коня, силуэт собаки, только слишком уж вытянутой, чтобы даже условно считаться нормальным. Шерсть была чёрной и отлично скрывала бы монстра во тьме, если бы эта шерсть не полыхала бы огнём, редкими жирными всполохами как при горении сырой нефти. Глаза — два круглых светящихся угля, словно существо изнутри состояло из раскалённой вулканической лавы.

Тварь выла. Отдалённо это напоминало то, как воют обычные псы, тут была и тоска, зов, обращение к Луне.

Но он был жутким, неестественным, раздирающим нервы, как перетянутые струны. Этот вой рвал саму ткань ночи, вытягивая наружу все фобии и притаившиеся в уголках души страхи.

От него не спрятаться под подушкой, от него хочется бежать, что есть сил, пока ноги в состоянии ходить.

В воющей пасти не видно зубов, только дыра, из которой несётся дымящийся, насыщенный жар, как из доменной печи.

В следующее мгновение откликнулись собаки по всему Колдухину. Повсюду раздался лай, а потом вой. Но вытьё это не то, каким обычно вторят стае вожаки, не то, каким поддерживают сигнал от своего… В этом вое слышен ужас, невыразимая, ничем не сдержанная паника. Можно было бы подумать, что это псарня взбесилась, но звук вылетающий вовсе не звериный, а скорее отчаянный, как крик испуганного ребёнка. Собаки Колдухина были испуганы, они были подавлены, они выли, потому что не могли иначе, выли, словно вот-вот умрут от страха.

Мы с Василисой дошли до самой границы воды.

— Василиса, видишь? Ты ведь тоже видишь? Это не какая-то тварь из ночных кошмаров. Это не пёс и не собака, это…

Я всматриваюсь в огоньки-глаза, в странный свет шерсти. Волосы на руках встают дыбом… у меня, у Водяного, привыкшего к любым чудесам!

— Это… вероятно, двоедушник, — говорю я, и сам не до конца верю. — Но такой, с каким я не сталкивался. Может быть, что-то, связанное с теми бесами, которых мы, ты и Денис, перебили у опорника? Помнишь?

Василиса сразу встряхивает головой, слишком резко:

— Нет. То есть, помню, конечно, никогда не жаловалась на память. Но он не двоедушник, Вадим. Ты забыл, что такое наше племя? Двоедушник — это, по сути, существо, у которого две души: одна человеческая, другая магическая — стихийная, звериная. Но у этого… — она мотает рукой в сторону того гигантского жуткого «пса». — У этого НЕТ человеческой души. Это — мистическая сущность в чистом виде. Даже без примеси человеческого начала. Это не тень, не оборотень, это что-то старое. Может быть, что-то чужое даже для нас. Без рода и корня, без привязки к нашему миру.

От холода немели пальцы, кажется, вот-вот пойдёт снег, а озеро подёрнется льдом.

— Но ведь, если оно появилось… — говорю я, не в силах отвести взгляд от монстра по ту сторону озера. — Оно значит что-то. Не может просто так — внезапно, исчезновение Тамары, появление Вилены. Я в совпадения не верю.

Тварь на берегу вытянула шею, замолчала и словно бы нюхала воздух.

Несколько секунд паузы и… Горящая собака снова воет, в этот раз чуть тише, чем до этого. Ночь резонирует ей в ответ. Ещё один вой, прощальный, хриплый. И вдруг… ни вспышки, ни дыма, ни снопа искр, фигура пса вдруг перестала светиться и позволила самой тьме поглотить её.

И следом, как по команде, собаки по всему поселку разом смолкли. В ушах тишина, после которой кажется, что посёлок умер. Даже ветер перестал ходить по берегам.

Мы оставались на берегу, я и Василиса. Оба живые, но с ощущением, что мы стали свидетелем чего-то нового.

У меня во рту был горький привкус, а сам воздух вокруг, казалось, был наэлектризован.

Василиса, наконец, выдыхает:

— Если эта тварь пришла сама — это плохо. А если её позвали…

Василиса, только начав говорить, замолкает.

— Пошли чай допьём. А может быть, хочешь коньяку?

Девушка помотала головой, но отрицательно.

Меня потряхивало до утра, ощущения были не типичные, чтобы кто-то или что-то меня напугало. Опять-таки надо помнить, что я администратор мегалита, меня даже такой пёсик не вдруг победит.

Чтобы абстрагироваться от страха, я проанализирован увиденное и подумал над тем, что существо не атаковало, оно лишь выло в сторону посёлка. Хотя бы не бегало по улицам, никого не хватало, но вектор его психологической атаки вполне очевиден, это Колдухин.

Утро застало меня на крыльце, с чашкой чёрного кофе в одной руке, второй я лениво пытался привести волосы в порядок, но это не очень-то получалось, дреды вели свою непокорную жизнь. Они немного отросли, сильнее спутались, я никак не мог привыкнуть к этой причёске.

Воздух был свеж, чист, спокоен, будто кошмар о жутком псе приснился.

Я двигался по инерции: зубная щетка, куртка, привычный маршрут к почте. Земля отсырела, в лужах отражалось серое, беспросветное небо, словно в нем застряли целая ночь и её голос.

Работать почтальоном — возвращает к реальности, это якорь. Что бы ни случилось, надо развозить газеты, а сканворды сами себя не донесут до народа.

На почте, около вскипевшего чайника, восседала Мария Антоновна.

— Доброе утро, босс! — поприветствовал я её.

— Доброе, Вадим, — ответила она. — Вид у тебя не выспавшийся. В компьютер играл?

— Не совсем так. Но в целом соглашусь, ночь была беспокойная, это точно. А как там Ирина?

Баба Маша вздохнула и вздёрнула брови:

— Много спит, утром еле разбудила. Каша остывает, как поест, так лицо такое, словно собачий корм из миски хлебает. Ну, думаю, мало ли… Спрашиваю, чего тебе хочется, Ирочка, скажи, сварю, напеку, только попроси! А она плечами жмёт и глядит мимо… Говорит, как будто голод сильней, чем живот велит, что не съест, всё не то. Как думаешь, Вадим, может, она водки хочет? Сейчас молодежь рано пить начинает.

Я невольно улыбнулся, однако мысль о навязчивом голоде мне не понравилась.

— Мария Антоновна, а Вы ночью вой слышали? — решил сменить тему.

— Слышала, — баба Маша кивает. — Жуть! Волки, наверное. Из лесов к нам пришли. Воют на северной стороне. Собаки наши битый час лаяли и подвывали, будто древний спор у них. А ещё я думаю, эти волки должны были сектантов напугать, они же на северную сторону приходили.

Идея про волков и сектантов показалась мне забавной. Это же, если подумать, вполне себе эффектная идея. Не то, чтобы я мог договорится с «псом», но вообще-то он мне и не нужен.

— А ещё на северной стороне до войны рос лес. Ты знал об этом? — спросила баба Маша.

— Да? Ничего себе, — удивился я.

— Да, интересный такой, красивый. Зверья там не было, разве что лисы, ежики и зайцы, — продолжила Баба Маша, — Лес хоть и не густой, но в нём, бывало, в трёх соснах люди были способны заблудиться. Лес вырубили, там теперь поля и карьеры. А видишь, как, а волки всё равно откуда-то берутся. Странно. Времена такие пошли, странные.

День выдался ветреным, суетным, по небу летели клочья облаков, из-за которых солнца выглядывало нечасто, а настроение скатывалось к грусти и самокопанию.

Пока мотался по маршруту, вновь и вновь возвращался мыслями к ночному псу. Откуда эта тварь? Зачем он пришёл? Какова его природа?

Про Василису думал с досадой: она вчера больше поняла, чем рассказала мне, она явно сообразила, как пёс соотносится с мегалитом, но мне не сказала. Это злило, хотя и часть нашей жизни — сокрытие информации, защита своих сокровенных интересов.

Пока катался, смотрел по сторонам, в глаза бросилась библиотека. Здание старое, каменное, с деревянной пристройкой — когда-то это было послевоенное правление колхоза, коробка построена на скорую руку, примитивно, грубо, но добротно, на века. Окна маленькие, стены чуть вросли в землю, на крыше зацветал мох.

Я притормозил.

Пёс…

Может быть, сходить в библиотеку, проверить письменные источники?

Я вышел и обнаружил что библиотека заперта, а на двери объявление «Библиотека закрыта. По рабочим вопросам обращаться в администрацию».