Выйдя от бабы Маши, мы с Василисой сразу же услышали протяжные, полные драматизма крики.

— Ах вы, окаянные! Тунеядцы! Паразиты на теле трудового народа! Сталина на вас нет! НКВД на вас наслать, отправить лес валить!

Голос принадлежал бабе Нюре, известной на весь поселок своим склочным характером и стаей гусей, которая под её началом гуляла по всему Колдухину.

Обойдя УАЗ, мы увидели живописную картину.

На сложенных у обочины толстых бревнах (остатках какого-то разобранного сруба) сидела компания местной молодежи. Это был знакомый мне Виктор и его приятели, они сидели на брёвнах, сжимая в руках банки с дешёвым энергетиком, и выглядели как римляне, осаждённые галлами.

Вокруг них, шипя и вытягивая шеи, бродила и беспрерывно пачкала та самая стая жирных белых гусей. Гуси никуда не спешили и методично покрывали бревна, землю и ботинки молодежи продуктами своей жизнедеятельности.

Баба Нюра, стоя чуть поодаль с хворостиной, дирижировала этим хаотичным оркестром.

— Идите нахрен, демоны преисподней! — орал один из парней, отпихиваясь ногой от особо наглого гусака.

— Это куда это ты его послал? — визжала бабка. — Да как ты смеешь! Расселись тут! Гусям пройти негде! Всё сидите и сидите, штаны протираете! Тунеядцы! Трутни, лодыри и дармоеды!

Василиса ускорила шаг.

— Граждане, прекратите нарушение общественного порядка! — гаркнула она своим фирменным полицейским голосом.

Баба Нюра осеклась, увидев представителя власти с одеялом под мышкой. Гуси, услышав громкий голос, недовольно загоготали и стали отступать.

Молодёжь облегченно выдохнула.

— Василиса Андреевна! — заголосила бабка. — Приструни их! Житья нет! Сидят тут с утра до ночи, музыку свою мерзкую слушают, семечки плюют! Для моих гусей это стресс, они от него могут похудеть.

— Анна Петровна, — устало сказала Василиса. — Улица — место общественное. Ребята алкоголь не пьют, ничего не нарушают. А вот ваши гуси перегораживают проезжую часть.

— Так никто ж не едет!

— Всё равно, помеха движению.

Бабка засопела, переваривая новый для себя юридический термин «помехи движению».

Василиса повернулась к компании. Её взгляд стал строгим, хотя серьёзность образа портило одеяло.

— А вообще, Анна Петровна права. Чего вы тут расселись? — спросила она. — Бабуся, конечно, перегибает, но доля правды в её словах есть. Здоровые лбы. Могли бы не бездельничать, а работать. Или учиться. Время — деньги.

Парень в центре, высокий, худой, с острыми скулами (это был Виктор, негласный лидер местной тусовки) мрачно усмехнулся.

— Работать? — переспросил он с горечью. — Так работы же в посёлке нет. Вообще нет, Василиса Андреевна. Все работодатели умерли, в магазинах штат укомплектован тётями Зинами на сто лет вперёд. Куда нам идти? В гусиные пастухи к бабе Нюре?

— Кто ищет, тот всегда найдёт, — бросила Василиса банальную истину, которая в Колдухине может звучать неуместно.

Я вмешался, потому что уже знал этих ребят (и даже немножко побил). Почтальон знает многое.

— Василиса, полегче, — сказал я, выходя вперёд.

Она удивлённо посмотрела на меня:

— Ты чего?

Я указал пальцем на Виктора:

— Витя не может уехать и найти работу в городе. Он единственный, кто ухаживает за парализованной бабушкой. Отец ушёл за хлебом пять лет назад и не вернулся, мать с онкологией в районе лежит. На ком дом? На Вите. Он ей памперсы меняет, между прочим.

Виктор опустил глаза, стиснув банку энергетика так, что жесть хрустнула. Про эту часть своей жизни он не особо любил рассуждать.

Я перевёл палец на коренастого парня в старой кожанке:

— Фазан, он же Борис. Единственный мужчина в доме. У него три младшие сестры и мать-алкоголичка. Он держит всё хозяйство: огород, свиней, кур. Если он уедет, например, на вахту, она всё пропьёт или дом спалит.

Я указал на третьего, с затравленным взглядом:

— Влад. Набрал микрокредитов, чтобы выплатить долги матери, которую развели мошенники. Теперь прячется здесь от коллекторов, потому что им лень ехать в такую дыру, как Колдухин.

— Марина, — я кивнул на девушку. — Ей просто некуда ехать. Ни диплома нормального, ни родни, ни знакомств за пределами Колдухина. Сирота при живых родителях.

— И Глеб, — я показал на последнего. — Ремонтирует бабкин дом, в котором живёт с ней же, пострадавший от пожара. Там крыши половина нет. Какая ему работа, если скоро зима, а у него клеёнка над головой?

Я обвёл их взглядом.

— То есть у каждого здесь есть железобетонная личная причина, по которой он не может встать и уехать в светлое будущее. Ты думаешь, им нравится тут торчать? На этих брёвнах, в гусином дерьме? Все их одноклассники, кто смог, кто был посвободнее или побогаче, разъехались. В Москву, в Питер, хоть в Краснодар. А они тут. Как привязанные. Якоря у них тяжёлые, Вася.

Повисла тишина. Звенящая, неловкая. Баба Нюра даже перестала махать хворостиной.

Виктор поднял голову и посмотрел на Василису с вызовом:

— Смотрите, Василиса Андреевна. Вы тут полгода служите. А Вадим всего ничего, пару недель почту носит. А он про нас всё знает. А Вы… Вы с народом работу не ведёте. С населением не общаетесь, только бумажки свои пишете.

Он хмыкнул:

— Я тут читал в интернете… Есть метод ирландских полицейских. Они плотно общаются с согражданами, знают каждого собаку по имени, пьют с людьми чай и не только чай, слушают их. И в Ирландии нет отчуждения и пропасти непонимания между полицией и народом. А у нас — есть.

Василиса от такой пламенной речи несколько раз моргнула.

С моей точки зрения, особой пикантности придавал тот факт, что она, как и я, была в первую очередь двоедушник, то есть профессию свою она использовала как базовое прикрытие, а не дело всей своей жизни. И тут, внезапно, ей прилетает критика за всю систему МВД.

Она вздохнула.

— Ладно, — сказала она сухо. — Я не буду на это отвечать.

Поскольку основную нашу проблему мы разрешили (Вилену/Ирину пристроили), народные волнения с участием гусей прекратились, она посчитала свой долг исполненным и пошла прочь, держа спину прямо.

Баба Нюра, почувствовала, что теперь ей никто не помешает вспомнить про Сталина, открыла было рот, чтобы продолжить скандал. Однако заметила, что её гуси, воспользовавшись заминкой, бодро ушли в сторону чужого огорода с капустой.

— Ах вы, ироды! Куда пошли, неслухи! — завопила она и прихрамывая, побежала за птицами.

Я остался с ребятами.

— Вадим, — сказал Виктор, протягивая мне руку. — Спасибо. Ты нормально её срезал. Респект.

Я неопределённо пожал плечами. Мне не хотелось обижать Василису, но и она мыслила слишком формально.

— Ребят, — сказал я, глядя на них. — А я смотрю, вы злые какие-то. Раздражительные, дёрганые. Глаза бегают.

Они переглянулись.

— У вас же синдром отмены, — констатировал я без обиняков. — Ломает вас. После того, как вы перестали принимать кое-какие… запрещённые и осуждаемые мной вещества, которые вам толкал цыган.

Я знал, о чём говорю, потому что лично стырил у наркотрафика сумку с дурью.

Виктор скривился:

— Да не только в этом дело, Вадим. Хотя и ломает, чего уж скрывать. Скучно было, вот и долбились. А сейчас что делать? Так-то мы на Василису нарычали, но она права, по сути. В Колдухине — тухляк. Болото. День прошёл и хрен с ним. Завтра такой же будет.

— Поверьте мне, — сказал я тихо, но веско. — Завтра будет другим. Скоро всё начнет меняться. Есть периоды спада, есть периоды подъёма. Как в физике, принцип маятника.

— Ага, — мрачно отозвался Виктор. — Только у нас в периоды спада хоть в петлю лезь. И это, Вадим, не фигуральное выражение. У нас за год в поселке четыре суицида. Безнадёга тут. Она же как радиация. Невидимая, но убивает.

Эти слова заставили меня вспомнить сообщение от мегалита. «Уровень счастья». «Смысл жизни».