— Эй, народ! — крикнул я, входя внутрь.

Внутри было сыро и холодно. Сквозняк гулял по пустому пространству, как у себя дома.

Виктор и его команда были здесь. Но энтузиазма на их лицах я не увидел.

Они вяло бродили по залу. Глеб ковырял отверткой какую-то доску. Фазан сидел на перевёрнутом ведре и курил, стряхивая пепел прямо на пол. Марина с недовольным видом листала ленту в телефоне, сидя на подоконнике, подстелив какую-то принесённую газету.

— Здорово, труженики тыла! — поприветствовал я их. — Как успехи?

— Никак, — мрачно буркнул Виктор. — Вадим, ты говорил про инструменты. А у нас тут — один молоток без ручки и отвёртка, которую Глеб из дома принёс. Чем работать? Зубами гвозди дёргать?

— И холодно, — пожаловалась Марина, кутаясь в шарф. — Тут сквозняк дикий. Пока мы тут что-то сделаем, мы все замёрзнем и умрём.

— Спокойствие, только спокойствие! — я поднял руку. — Не паниковать. Инструменты…

— Ты сейчас скажешь, как политики, что всё будет хорошо? — перебил меня Глеб.

— Нет, не скажу. Я вчера в райцентре был и кое-чем закупился.

Я увлёк их на улицу, к задним дверям УАЗика, открыл их настежь:

— Разгружаем!

Я вытащил коробку с новеньким шуруповёртом, набор ключей, молотки, гвоздодёры, два рулона плотной пленки, чтобы закрыть щели, и тепловую пушку — электрическую, на три киловатта.

— Ого! — глаза Глеба загорелись. — «Макита»! Вадим, ты реально спонсор?

— Реально. Вот пушка. Только сначала затяните плёнкой самые широкие щели, чтобы улицу не греть. Врубайте в розетку, но надо проверить, что ток вообще есть.

— Есть, — кивнул Виктор, — мы щиток нашли, автоматы так и стоят на включении, склад даже не обесточивали.

— Ну вот, согревайтесь, работайте.

Я вручил Виктору пакет с перчатками и упаковку мешков для мусора.

— Всё, что не представляет ценности — мусор.

Работа закипела. Пусть пока вяло, но первый импульс был дан. Тепловая пушка загудела, разгоняя сырость, и в зале стало чуть уютнее.

Стали отдирать полы, я взял маслёнку и густо смазал замок ХТЗ и петли на входных воротах.

Марина набрала воды и попробовала потереть окно.

Я не стал лезть к каждому с советами, хотя бы потому, что им нужно выйти на уровень самоорганизации, они не моя наёмная бригада.

Откровенно говоря, проще всего было бы именно нанять бригаду, определить смету и они бы всё сделали. Но, во-первых, договорённость с Павлом Семёновичем была не такая. Во-вторых, как будут относиться к подаренному на блюдечке с голубой каёмочкой? Хреново они будут относиться, сомнений нет. А к тому, что выстрадали потом и кровью? Совсем не так же, у них будет личное отношение к этому «Октябрю». Поэтому они и должны выйти на такой уровень, когда всё сделают в основном сами.

— Так, — сказал я, глядя на часы. — Я сейчас разгребусь со своей работой почтальона и начну тоже помогать. Но я рассчитываю, что вы уже тут и без меня горы свернёте.

Я вышел под дождь, чувствуя удовлетворение. Дело двигалось.

УАЗ повёз меня по размокшей улице вдоль домов, многие из которых были брошены и тронуты следами запустения, однако в глубине души я был уверен, что скоро это закончится и Колдухин будет пользоваться спросом.

Несколько бабушек получили свои газеты, причём сухими, из-за чего хвалили щедрость районного начальства, придавшего мне машину (слухи уже расползлись). Обрела и Евдокия Семеновна свою пенсию, которую и правда, тут же скрупулёзно пересчитала. Однако в основном я свою рабочую миссию прекратил, вернувшись к вопросу о пропавшей кикиморы.

Дождь отбивал по крыше «Буханки» ведомый только ему ритм при помощи крупных редких капель, дворники лениво смахивали воду, открывая вид на раскисшую дорогу к улице Желанная. Название улицы было по меньшей мере ироничным, начиналось оно с остова сгоревшего дома, а асфальта тут не было даже изначально. В такую погоду жизнь на Желанной оставляет желать только хорошей погоды и горячего чая на время ожидания.

Дом кикиморы Тамары стоял в середине участка с крошечным огородиком и большим неухоженным садом.

Дом и участок были мне уже знакомы, поэтому припарковав «Буханку», я действовал быстро. Чтобы не промокнуть, сразу же двинулся к крыльцу, снабжённому козырьком и только оказавшись под его защитой, постучал.

В окнах горел тусклый свет. Меня ждали, судя по тому, что открыли мне буквально секунд через пять после стука.

На пороге стояли три дочери Тамары. Старшая, Олеся, держала в руке смартфон, словно это был амулет от злых сил. Средняя и младшая жались к ней.

— Проходите, дядя Вадим, — сказала Олеся, отступая в сторону.

Внутри пахло всё тем же женским уютом, что и при моём прошлом посещении, но, вместе с тем тут стало как-то сыро, пусто, с кухни несло горелой кашей и какой-то безнадёгой.

Ещё бы. Девчонки росли без отцов, мать была центром их Вселенной, а теперь взяла и исчезла. То есть, единственная точка опоры пропала.

Я снял куртку, повесил её на вешалку и не дожидаясь приглашения, прошёл в зал, где немедленно сел на диван, обитый зелёной тканью.

Девочки сели напротив, на такие же по цвету зелёные пуфики. Они не знали, что говорить, поэтому на некоторое время повисла тишина.

— Рассказывайте, — попросил я, не тратя времени на прелюдии. — Подробно. Что случилось в тот день?

Олеся вздохнула, переглянулась с сестрами:

— Ничего, мы как обычно в школу ушли.

— И она исчезла, пока вас не было?

— Не совсем так, мы вернулись, уроки сделали.

— Кто-то звонил, приходил, какое-то событие?

— Всё, как всегда. Что тут рассказывать?

— Как что? Где она была, куда собиралась, с кем говорила?

— С нами, как обычно, ничего не предвещало… Вечером мы кино остались смотреть… Ну, как мама ушла, мы выключили эту мутотень, конечно. В общем, мама пошла к Пироговой. Знаете её? Она живёт около разрушенной церкви, на Старопочтовой. Пирогова тоже вдова, как и мама… ну, в смысле, одинокая.

— Знаю Пирогову, — кивнул я. — Анастасия Валентиновна, живёт с сыном Артёмом, часто заказывает доставку, ругается, что в Колдухине нет Wildberries. И зачем вашей маме понадобилась Пирогова?

— У неё есть усилитель сигнала для спутникового интернета, — пояснила средняя. — Мощный, ещё покойный муж купил и поставил. А у нас интернет плохой, вечно отваливается. Мама всё хотела… какие-то там деньги добыть.

— Какие деньги? А, я понял, от Шарпея.

— Да. Вообще-то, мы с сёстрами рады, что у них с мамой ничего не получилось, он жуткий был и на нас смотрел… Так отцы не смотрят на дочерей.

— Это потому, что он конченный ублюдок и заслуживает всех мук ада, — нахмурился я. — Но вы можете о нём гарантированно забыть, об этом плохом человеке позаботятся другие плохие человеки и порежут его крупными ломтями.

— В общем, он ей рассказал и написал… алгоритм, — Олеся произнесла это слово с трудом, по слогам, словно оно было на китайском. — Как это сделать. Но всё же это довольно-таки сложно. Там деньги спрятаны на счетах в онлайн-банкинге, в каком-то офшоре. Туда трудно даже просто получить доступ, нужны пароли, ключи. А потом оттуда их надо перевести, но сформировать платёжные поручения и перевести сразу к нам на карту нельзя, они не могут так запросто попасть в страну. Нужны посредники, крипта… Мама в этом не разбиралась, но имея алгоритм, хотела попробовать. Думала, у Пироговой интернет лучше, связь не оборвётся в важный момент.

— Интересно, — пробормотал я. — Надеюсь, никто не мог отследить её манипуляции? В принципе, если тут нарисуются его приятели, у меня есть один знакомый, который с радостью их всех прикроет за решётчатой дверью.

Девушки неопределённо пожали плечами.

— Ладно, — я потёр подбородок. — Я проверю Пирогову. Навещу её, поговорю. Интернет-интернетом, а она буквально последняя, кто видел её, последний свидетель.

Я посмотрел на девочек: