— Мы что, реально будем играть в «Верю - не верю»? — спрашивает Кэл.

— Это классика, — отвечает Уилби. — Ты играл?

Папа с любопытством смотрит на него.

— Это так игра называется?

Кэл наклоняется ко мне ближе.

— Именно так. Обожаю эту игру. В детстве я часто играл в карты с мамой.

Нам подают горячую, невероятно аппетитную пиццу из заведения Игги.

— Уилби, отлично придумано, — хвалю я его, откусывая кусок.

Уилби ходит первым.

— Две дамы, — уверенно объявляет он, сдвигая вперед две карты.

Кэл прищуривается.

— Не верю.

Уилби переворачивает карты — там вовсе не дамы.

Эти двое начинают настоящую войну из-за этого. За ними уморительно наблюдать.

Я смеюсь так сильно, что чуть не роняю карты. Папа молча наблюдает за всем, жуя пиццу и переводя взгляд с одного на другого так, будто изучает новый вид живых существ.

Моя очередь.

— Три семерки, — ласково произношу я.

Уилби сужает глаза.

— Эта улыбка выдает тебя с головой.

— Не верю, — тут же произносит Кэл.

Я переворачиваю свои карты. Там и правда три семерки.

Уилби стонет.

— Мне не нравится эта версия тебя.

Папа откашливается.

— Я могу сыграть?

Уилби замирает.

— Вы знакомы с правилами?

— Знаком, — говорит папа. — Я играл в колледже.

Я моргаю.

— Правда?

— Да, — сухо отзывается он.

Уилби пододвигает ему карты.

— Добро пожаловать за наш стол.

Сначала папа играет консервативно. Тихо. Осторожно. Затем Кэл подлавливает его на одном из ходов.

— Не верю, — спокойно говорит Кэл.

Папа выглядит оскорблённым.

— Ты даже не знаешь, что я положил.

— В этом и весь прикол, — поясняет Уилби.

Папа переворачивает свои карты. Он блефовал.

Уилби издаёт победный вопль.

— Сэр. Я сейчас невероятно вас уважаю.

Папа действительно смеётся и даже выглядит удивлённым.

По мере того как игра продолжается, границы стираются. Мы теряем счет тому, чья вообще очередь ходить. Уилби обвиняет всех в жульничестве. Кэл продолжает выигрывать с бесячей легкостью. Меня выводят на чистую воду три раза подряд, и я клянусь отомстить.

Папа внимательно наблюдает за Кэлом. Следит за тем, как тот наклоняется. За тем, как его рука машинально находит мою. За тем, как он специально даёт мне выиграть один раунд, а потом самодовольно улыбается, будто я не замечу.

— У тебя отлично получается, — говорит папа Кэлу в какой-то момент.

Я не уверена, говорит ли он об игре или о браке. В любом случае, это чистая правда.

Когда огни в салоне приглушаются и внизу появляются огни ночного города, смех затихает. Папа снова становится тише, уставившись в окно напротив через проход. Он выглядит так, будто обдумывает всё на свете.

После приземления мы встаём, чтобы выйти. Кэл без всяких усилий поднимает руки вверх, и мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он вытаскивает наши сумки с верхней полки. Его широкие плечи заполняют узкое пространство салона, и на секунду кажется, что самолет сделали слишком маленьким для него.

В аэропорту он возвышается над всеми вокруг — мощный и заметный, сплошные уверенные линии и тихая сила. Люди расступаются сами собой, даже не задумываясь, словно чувствуют его присутствие ещё до того, как увидят. Я сжимаю сумочку и стараюсь не пялиться, но трудно, когда он выглядит вот так — сильным, надёжным и полностью контролирующим ситуацию.

Я сглатываю, внезапно очень остро осознавая, что он со мной. И что, пожалуй, мне нравится то, как уверенно он занимает место в моём мире — точно так же, как и здесь, в этом аэропорту.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, — тихо говорит папа.

Я не колеблюсь. Я лишь единожды киваю и улыбаюсь.

— Я верю в себя, пап. С этим я справлюсь.

Он долго смотрит на меня.

— Мне нужно догнать вас.

— Да. Тебе стоит.

Он выдыхает.

— Я стараюсь. Просто хочу, чтобы ты сосредоточилась. На твои плечи сейчас ляжет огромный груз. Не думаю, что ты до конца осознаёшь, сколько сил из тебя выжмет эта работа.

Хотя папа всё ещё кажется немного скептически настроенным по поводу всей истории с женитьбой, в нём что-то надломилось и изменилось.

Пока что это кажется мне прогрессом.

Кэл

Приземление в Нью-Йорке и вид городских огней и мостов, проплывающих под нами во время снижения, ударили по мне сильнее, чем я ожидал. Я всегда любил Нью-Йорк, его громкую, неугомонную энергию. Она отличается от жизни на Коконат-Бич. Это трудно объяснить Сильви, ведь между нами с ней всё ещё нет никакой определённости.

Лимузин, встретивший нас в аэропорту, плавно отъезжает, и за окном всё устремляется ввысь, освещая, кажется, каждый квадратный метр. Мы проезжаем мимо зданий из стекла и стали, их офисные окна светятся, отбрасывая тени и силуэты людей, которые всё ещё работают. Потому что мы в городе, который никогда не спит.

Траспорт ползет черепашьим шагом, редят гудки, машины то и дело подрезают друг друга, даже не глядя на остальных. Кажется, у всех здесь развито чувство спешки. Я думаю о том, как замедляется время на Коконат-Бич. Люди останавливаются поболтать, обеды длятся долго и часто включают в себя встречу с другими местными жителями, а по пляжу прогуливаются те, кому никуда не нужно спешить. Здесь все по-другому.

Энергия здесь заряжена.

Хаотична.

Тревожна.

Сильви сидит рядом со мной, закинув ногу на ногу, телефон лежит на коленях. Она выглядит иначе... словно более собранной. Её волосы и макияж стильные и как раз под стать городу. Она выглядит элегантно и непринуждённо. На ней приталенный блейзер, брюки и туфли на каблуках. Её нью-йоркский наряд совершенно не похож на те легкие платья и макияж, что были у неё на Коконат-Бич. Я предпочитаю тот образ, но этот — ошеломляющий и чертовски сексуальный. Она очень похожа на крутого генерального директора, коим она только что и стала.

Честно говоря, мне нравится видеть её в своей стихии, расслабленной и уверенной. Меня переполняет гордость, когда я просто смотрю на неё. Она выглядит счастливой. Её рука скользит в мою, и я сжимаю её пальцы. Я не упускаю из виду взгляд её отца, который падает на наши руки и наши лица, когда мы улыбаемся друг другу. Это не фальшь. По крайней мере, не эта его часть. Я горжусь Сильви и являюсь её главным фанатом.

Но я всё равно не могу избавиться от тревожных звоночков, которые грозят зазвенеть у меня где-то на задворках сознания. А что, если она никогда не вернется на Коконат-Бич? Что, если я понадоблюсь ей здесь, в городе, а я... не могу. Я не могу представить, что брошу маму и Йена.

Уилби сидит напротив нас, пролистывает электронную почту в телефоне.

— Приятно вернуться домой. Но я уже скучаю по Коконат-Бич.

Сильви вздыхает.

— Я тоже.

Уилби поднимает взгляд.

— Когда ты хочешь вернуться на Коконат-Бич? Мне нужно спланировать.

— Мы вернемся завтра после совещания, — отвечает она ему.

Брови отца Сильви взлетают вверх.

— Так скоро?

— У меня есть всё необходимое для работы на Коконат-Бич, — говорит она. — Я уже говорила тебе, что беру отгулы. Это не изменилось.

Он ничего не отвечает, лишь кивает и смотрит в окно. Чарльз — интересный человек. Я всё ещё не уверен, как к нему относиться, но пока он хорошо обращается с Сильви, у меня к нему нет проблем.

Сильви поворачивается ко мне и изучает моё лицо.

— Ты какой-то тихий.

— Просто осваиваюсь, — говорю я.

Лимузин притормаживает и подкатывает к обочине, когда в поле зрения появляется здание. Наш водитель выпрыгивает наружу и открывает дверь.

— Мне сюда. Увидимся завтра. Спокойной ночи, — говорит Уилби.

Сильви улыбается.

— Спокойной ночи, Уилби. Спасибо за всю проделанную работу.