Вейра, стоя у главного костра, подняла чашу с травяным мёдом. Пламя играло на её лице, подчёркивая строгие черты лица.

— Сегодня мы чествуем тех, кто не дрогнул, кто шёл сквозь чащу и не отступил перед зверем, — прозвучал её голос. — Пусть этот пир напомнит нам: мы — семья, община, племя, и сила наша — в единстве!

Вокруг зазвучали одобрительные возгласы, смех, звон деревянных ложек о чаши. Лира, сияя, подхватила Маврику за руку и потянула к столу:

— Давай, попробуй этот напиток, от него голова будто кружиться и хочется смеяться, и плакать одновременно...

Она осторожно покрутила чашу, наблюдая, как лепестки медленно кружатся в глубине.

— Говорят, если выпить до дна и не отвести взгляда от огня, духи леса покажут тебе то, что ты раньше не видела, — тихо сказала она.

Маврика усмехнулась, но в глазах мелькнуло любопытство.

— Тогда я выпью первой. Мне есть что искать. Дарья сделала глоток и почувствовала, как по горлу прокатился тёплый, чуть горьковатый огонь, а следом — сладкая волна манго и ванили.

В общине пустили по кругу большие глиняные чаши, и каждый, сделав глоток, улыбался: напиток был как обещание, что сегодня можно просто радоваться.

Лира засмеялась, когда капля янтарной жидкости повисла на краю чаши и медленно скатилась вниз, словно не хотела расставаться с праздником.

Потом начались танцы. Девушки принесли бубны, трещотки, связки мелких ракушек, нашитых на кожаные ленты, — и поляна проснулась. Даже старейшины, сидя на связках сухих листьев, улыбались беззубым ртом, постукивая ладонями по коленям в такт ударам.

Маврика кружилась так, будто хотела обогнать собственную тень. Трещотки в её руках звенели, щёлкали и пели, а юбки разлетались, как крылья большой яркой птицы.

— Смотрите, смотрите! — кричала она, подзывая девушек. — Вот так надо!

Не ожидая от себя такой смелости девушка веселилась и танцевала, с каждым новым кругом из неё будто вытекала вся тяжесть минувшеего дня. То ли волшебный напиток разгрузил её от суровых будней, то ли личность Маврики всё больше проявляла себя. Она раскинула руки, запрокинула голову, и в этом движении не осталось ни осторожности, ни страха.

Лира, подскочив сбоку, подхватила ритм, встряхнула связками ракушек — и звук рассыпался по поляне, как брызги воды.

— Да ты сегодня сама не своя! — хохотала Лира. — То тихая, как тень, то летишь, будто крылья выросли!

Девушки подхватывали, кто как умел: одни двигались плавно, словно плыли по течению, другие — резко, с вызовом, будто вкладывали всю себя в первобытную, живую музыку.

А бубны всё били, ровно и сильно, сплетая голоса девушек, смех, шорох юбок и даже далёкий крик ночной птицы в один живой, тёплый узор.

Старейшина с седой косой, сидевшая ближе всех к огню, тихонько запела — не громко, чтобы не перекрыть ритм, а так, чтобы голос лёг поверх ударов, как дым ложится поверх пламени. Это была старая песня о том, как лес принимает усталость и возвращает силу, о том, что каждая охота — это не только добыча, но и разговор с природой, с матерью всего сущего. И девушки, кружась, подхватывали отдельные слова, не всегда помня всю песню целиком, но чувствуя её смысл кожей.

А потом, когда огонь начал оседать, Вейра подняла руку — и ритм стал тише, мягче, будто убаюкивая поляну. Последний удар бубна прозвучал как вздох, и все замерли, улыбаясь друг другу, уставшие, но лёгкие, словно сбросившие с плеч этот день до последней крупицы.

Маврика всё ещё была под действием волшебного напитка. Тёплая волна, разливавшаяся по телу, делала движения чуть более плавными, а мир — чуть более ярким, но не могла заглушить ту самую мысль, что царапалась где‑то на краю сознания. Она помнила, что ей обязательно нужно поговорить с Лирой. Маврика наконец остановилась, прижав руки к груди, чтобы унять бешеное сердцебиение.

Лира тут же оказалась рядом, обняла за плечи:

— Ну вот, теперь ты точно всех перетанцевала! Даже старейшина Джарина сказала, что такого вихря она не видела лет двадцать!

— Лира… — выдохнула она, вцепившись пальцами в край Лириной ленты с ракушками. — Мне надо кое что у тебя просить… Сегодня на охоте... мы взяли в плен чужака, где он? И Вейра сказала, что он будет приносить пользу нашей общине, каким образом?

Лира с удивлением посмотрела и цокнула.

-Опять? Ну только начало привыкать, что ты нормальная. Ты шутишь или опять...тут помню... тут не помню.

Лира чуть склонила голову, прищурилась, будто пыталась разглядеть в подруге что-то, что возможно не замечала. Потом махнула рукой — ракушки на ленте тихо звякнули.

—Я действительно не помню, — выдохнула Маврика, крепче сжимая край ленты. - Я не помню, что со мной происходило в эти три дня, пока меня не было. Наверно я ударилась головой и местами потеряла память. - Откровенно лгала девушка.

Лира вздохнула и решила освежить подруге память.

-Чужаков держат в ямах, они находятся за пределами лагеря, около стройки?

-Около чего? - Маврика не поверила собственным ушам.

-Пленные чужаки отрабатывают свою еду, они строят нам долгодомы. Скоро мы переедем в настоящие дома. Наши хижины не выдерживают непогоду. С каждым годом ветры становятся всё сильнее. Сезон дождей затягивается, в этом году одну хижину подняло в воздух и выкинуло за несколько метров от сюда.

Маврика побледнела, пальцы сами собой вцепились в край кожаного пояса.

— В ямах? — прошептала она. — Как зверей?

Лира чуть прищурилась, будто ей уже в десятый раз приходилось объяснять очевидное.

— Не как зверей, Маврика. Как пленных. У нас нет ни цепей, ни клеток. А яма — это стена без дверей. Днём их поднимают, дают топоры и глину, вечером — обратно. Так надёжнее.

Маврика покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя эту картину.

— Но они же люди…

— Они чужаки, — жёстко оборвала Лира, но тут же смягчила голос, будто вспомнила, с кем говорит. — И они строят нам дома, которые выдержат и ветер, и ливень. Ещё один такой сезон — и мы будем спать под дождём. Я не радуюсь тому, что они в ямах. Но я радуюсь тому, что у наших детей будет крыша, которая не улетит. Это не доброта, Маврика. Это выживание.

Маврика сглотнула, взгляд скользнул куда‑то в сторону, к едва заметной тропе, уходящей за край лагеря.

— А если… если кто‑то из них сломает руку? Или заболеет? Кто будет их лечить?

Лира вздохнула.

- Прозорливица ходит туда каждый день. У неё есть травы, она их лечит. Если кто-то не может держать топор — ставит его месить глину. Это необходимость. А ты что думала, они тут пировать будут. Раньше, лет пятьдесят назад их просто убивали. Вейра умная она решила пусть приносят пользу. У нас есть две ямы. В одной держут - рабочих. — Во второй, — Лира понизила голос, будто боялась, что слова унесёт ветер. — держат тех, кто продолжит наш род. Насколько я помню, сейчас там находится один. Их выбирает Вейра, по всем правилам.