«За что мне это?» — шептала она со слезами на глазах. Может, это наказание? Или насмешка судьбы — дать чувство тому, кто привык только брать? А может, как раз потому, что сердце у неё слишком чёрствое, ей и дано это чувство — чтобы растопить лёд, который она годами наращивала вокруг себя.

Она вспоминала, как когда‑то с гордостью думала: «Я другая. Мне не нужны эти слезы и сопли». Теперь эта гордость казалась неудобной, ненужной. Любовь не просила разрешения, не ждала, пока Вейра станет достойной её. Она просто пришла — неуклюжая, горькая, полная вины и стыда, и требовала, чтобы Вейра посмотрела ей в глаза, посмотрела внутрь себя.

А самое страшное было в том, что любовь эта, возможно, вовсе и не должна быть взаимной. Может, Тарк никогда не скажет ей тех слов, что она слышит во сне. Может, для него она навсегда останется той, кто сломала чужие жизни, не моргнув глазом. И от этой мысли внутри всё сжималось так, что хотелось закричать, но гордость не позволяла ей это сделать.

— Я не прошу, чтобы он меня полюбил, — тихо сказала она, будто кто‑то невидимый мог её услышать. — Я прошу только права попытаться всё исправить.

Она сидела, обхватив колени, и перед глазами снова и снова вставала та проклятая скала — острая, равнодушная, будто сама судьба выточила её, чтобы стать границей между «до» и «после». Ветер тогда выл так, что заглушал даже мысли, а сестра стояла на краю, бледная, растерянная с тем самым взглядом, который Вейра ненавидела больше всего: взглядом человека, который всё ещё верит в правосудие.

«Прыгай», — сказала она тогда. И сестра прыгнула. Потому что выбора не было: Вейра сама сожгла все мосты, выстроила вокруг неё стены из своих правил, из своей власти, из своего страха потерять контроль. А ведь всё началось с простого: сестра сказала, что хочет любить, хочет быть с тем, кого выбрала сама. И для Вейры это прозвучало как предательство — буд-то любовь была чем‑то, что можно раздавать только по её воле.

Вейра закрыла лицо ладонями, но воспоминания не прятались. Она видела, как сестра летела вниз, видела этот короткий миг, когда время будто застыло.

А потом её нашли. Живую. Потрёпанную, исцарапанную, с волосами, спутанными ветром и кровью, но живую. И в этом было столько несправедливости, столько насмешки судьбы: Вейра хотела сломать её, а жизнь просто встряхнула и поставила на ноги. Пришлось притвориться, что она рада её возвращению. А внутри всё кричало от напряжения. Ведь в общине она сказала всем, что сестра будто испарилась, пропала без следа — так убедительно, что никто не посмел задавать вопросы. Теперь же приходилось играть новую роль: заботливой, любящей сестры, которая столько ночей не спала от тревоги. А Маврика ничего и не помнила. В её глазах была пустота, мягкая, словно туман, за которым ещё прятались воспоминания, но пока не хотели выходить. Она смотрела на Вейру, будто пыталась угадать в знакомом лице что‑то важное, но не могла ухватить.

— Ты сестра мне? , — спросила Маврика. — Я ничего не помню или возможно хотела забыть? …

Вейра шагнула ближе, но не коснулась её, словно боялась обжечься.

-Ты сестра мне! И всегда ей останешься, ради тебя я готова на всё. - эти слова дались ей с трудом. Но нужно было поддерживать иллюзию доброй любящей сестры.

А Маврика верила ей. Даже сейчас, она смотрела на Вейру так, будто искала в ней человека. И это было страшнее любой ненависти. Ненависть можно встретить ударом на удар. А доверие… доверие требовало быть достойной его.

И вот теперь пришло время расплачиваться за свои грехи. Слёзы душили Вейру, горячие и горькие, такие, каких она не знала с детства — когда ещё позволяла себе слабость. Она пыталась удержать в себе этот ком, который рвался наружу хриплым всхлипом. Но он не слушался, прорывался сквозь стиснутые зубы, царапая горло. Словно волк, она завыла на всю общину — горько, на одной протяжной ноте, в которой слились одиночество и собственное бессилие. Звук рванулся в небо, дикий и обнажённый, сквозь звезды прямо в неизвестный космос.

Но после их возвращения в общине творилось чёрт-те что. Авторитет Вейры трещал по швам. Старейшины переглядывались, не решаясь открыто бросить вызов, но в их взглядах уже не было прежнего почтения — только холодный расчёт: «А выдержит ли? А сломается ли сегодня?» Молодёжь, прежде готовая бежать по любому её слову, теперь перешёптывалась в углах, пробуя на вкус саму возможность несогласия. Даже те, кто раньше держался ближе всех, теперь отводили глаза, будто боялись, что крушение её власти потянет за собой и их.

А хуже всего было то, что Вейра не могла ударить кулаком по столу и вернуть всё на место одним властным взглядом. Потому что в этот раз она сама была причиной разлома. Ложь, которую она так ловко сплела, теперь оплетала её же ноги.

Всю ночь, проведя без сна, Вейра сидела у погасшего очага.

И к рассвету решение пришло. Вейра вышла на площадь. Удар в гонг прозвучал низко и гулко, сам воздух содрогнулся от этого звука. На площадь стали подтягиваться женщины: кто‑то шёл неторопливо, с насторожённым спокойствием, кто‑то — быстро, почти бегом, будто спешил не пропустить важное. Старейшины заняли свои места у резного столба, их лица были непроницаемы, но в глазах читался вопрос: «Что ты скажешь теперь?» .

Когда гул голосов стих, оставив лишь редкое карканье ворона где‑то на краю леса, Вейра заговорила.

— Мы выступаем! Готовьтесь к походу! Все, кто может и способен держать лук и стрелы, — берите оружие. Пополните запасы провизии. Накормите лошадей: дорога будет долгая.

По площади прокатился гул и шёпот, в котором смешивались тревога и недоверие. Женщины переглядывались, пальцы невольно касались древков копий. Кто‑то уже тянулся к сундукам с припасами, кто‑то застыл, не в силах поверить, что после всего сказанного и сделанного вождь ведёт их в наступление.

— Куда, куда?! — выкрикнул голос из толпы и тут же стих, будто испугавшись собственной смелости. Но вопрос уже повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. — Зачем нам поход? Мы и так на грани.

— Племя мужчин. Они давно засматриваются на наши земли, на наши тропы, на наши воды. Если мы будем только обороняться, они поймут нашу слабость и ударят, когда мы меньше всего будем готовы. Я не позволю, чтобы сделать общину лёгкой добычей! Теперь они знают эти леса, знаю их тропы, и если мы не выйдем сейчас, пока они не ждут, то однажды они придут сюда и будет уже поздно.

Женщины покорно начали расходиться. В воздухе запахло дымом — от угасающих очагов, кожей — от ремней и упряжи, железом — от наконечников стрел и лезвий. И над всем этим витал третий, едва уловимый запах — предчувствие дороги: горьковатый, терпкий, как перед бурей.

Лошади нетерпеливо били копытами, будто чувствовали, что тишина вот-вот разорвётся на лязг металла и топот, и им хотелось вырваться вперёд, туда, где начнётся настоящее движение. Конюхи тянули поводья, успокаивали тихим шёпотом, похлопывали по тёплым шеям, но животные всё равно вздрагивали, раздували ноздри, ловили запахи, которых люди ещё не замечали. Женщины разбивались на звенья, проверяли колчаны, затягивали ремни, пересчитывали фляги с водой.