Вскоре разведчики донесли, что к взводу двигаются четыре фашистских танка. Гитлеровцы шли, не зная о приготовленной для них ловушке. Когда в конце улицы появилась первая немецкая машина, командир танка гвардии младший лейтенант Осминкин[168]с первого же снаряда поджёг “тигра”.

Позиция советских танкистов оказалась очень удачной. Они держали под обстрелом всю улицу, по которой двигались немецкие танки, а сами оставались недосягаемыми для вражеского огня. Когда три оставшихся немецких танка подошли к засаде на 400 м, открыл огонь танк Кравченко. Экипаж его работал, как всегда, чётко и слаженно. Механик-водитель гвардии старшина Сивухин[169], заряжающий гвардии сержант Малышев, радист гвардии старшина Госпорян[170] точно, без единой секунды промедления выполняли приказания своего командира. Один за другим вспыхивали ярким пламенем вражеские танки. Лишённая поддержки танков немецкая пехота в панике разбежалась.

В этом бою взвод танкистов Героя Советского Союза Кравченко уничтожил четыре немецких танка. Экипаж Кравченко сжёг два “тигра” и одну “пантеру”».

Гвардии капитан Ф. Иванов. «Как мы уничтожили вражеские самоходки»

«Наши танки шли вперёд. Когда они поднялись на сопку около Зеелова, их обстреляли две вражеские самоходки. Танк, которым командовал Афонькин, продвигаясь вдоль шоссейной дороги, обнаружил самоходки противника. Афонькин приказал механику-водителю выдвинуть свой танк вперёд, а командиру орудия открыть огонь. Буханов быстро навёл свою пушку и произвёл четыре выстрела. Немцы не ожидали удара с этой стороны и поэтому не оказали никакого огневого сопротивления. Обе вражеские самоходки были уничтожены».

Гвардии капитан Власенко. «К центру Берлина»

«Было утро 22 апреля 1945 г. Бои за Берлин принимали всё более и более ожесточённый характер. Наши войска медленно, но уверенно пробивались вперёд.

Оставив на углу Харнштрассе группу фаустников и несколько станковых пулемётов, гитлеровцы рассчитывали задержать дальнейшее продвижение наших танков. Необходимо было уничтожить огневые точки противника. Командир орудия гвардии старшина Волков получил приказ выдвинуть своё орудие на прямую наводку. Противник сразу же заметил орудие Волкова, стоявшее посередине улицы. Вокруг расчёта засвистели пули, два раза совсем близко разорвались мины. Орудие Волкова дало первый залп, за ним второй, третий… Снаряды подходили к концу. Укрывшись за щитом, расчёт продолжал обстреливать противника. Со стороны немцев обстрел также не прекращался. Всё ближе и ближе ложились снаряды у орудия Волкова. Скошенный насмерть осколком, упал один боец. Снаряды кончились.

Но вот сквозь разрывы вражеских снарядов артиллеристы увидели, что к ним пробираются три солдата. Они несли боеприпасы.

– Ну, гады, теперь держитесь! – закричал наводчик Анатолий Чуриков[171].

Орудие ожило. Тремя выстрелами была уничтожена противотанковая пушка противника, а затем, подкатив ближе орудие, старшина Волков ударил по группе фаустников. Такая же участь постигла и расчёты двух станковых пулемётов.

Вскоре противник прекратил огонь и отошёл на новые рубежи, а орудие Волкова двинулось вперёд, к центру Берлина».

Герасим Троеглазов

«Я был наводчиком, или, как нас называли, командиром орудия, танка Т-34 в первом взводе первой роты второго батальона. С нами в нашем танке часто ходил в бой наш комбат Бочковский.

То ли потому, что мы служили в первом взводе, то ли по какой другой причине, мне неизвестно, но наш танк во всех рейдах шёл головным либо танком-разведчиком. Поэтому первые выстрелы врага всегда принимали мы.

После нашего похода по гитлеровским тылам на севере, в районе Гданьска и Гдыни, и завершения окружения группировки противника в этом районе, гвардии капитан объявил мне благодарность, и мы были представлены к наградам.

Вскоре Бочковский взял меня командиром на свой танк.

После вышеуказанного похода мы снова были возвращены на свой участок и возобновили наступление на запад. 16 апреля 1945 г. утром мы подошли к Одеру, переправились по мосту, середина которого была повреждена, прогнута к воде и застлана какими-то брёвнами и досками, с боем прошли большой населённый пункт и двинулись, ведя с ходу огонь, к Зееловским высотам. Наш танк всё время находился в гуще боя.

Надо сказать, что враг открыл такой ураганный огонь, что многие наши танки по всему полю горели, снаряды и бомбы рвались так, что всё поле заволокло дымом, пылью. Видя, что в лоб врага взять трудно, гвардии капитан повёл нас в обход. Тут он приказал водителю отъехать несколько влево и стать у шоссе под деревом. Когда мы остановились, он сказал мне, чтобы я вёл огонь, а сам взял карту, спрыгнул с танка и сзади машины развернул на земле карту, лёг и стал лихорадочно искать место, где можно было бы провести свои танки глубже во фланг или тыл противника, чтобы деморализовать его и обеспечить продвижение наших частей.

Я стрелял при открытом люке. И вот когда я, стоя в люке, выбирал себе новый сектор обстрела, а капитан изучал карту, разорвался немецкий снаряд. Мне один осколок разрезал с левой стороны шею, второй глубоко вошёл в плечо. В это время я услышал стон Бочковского, крикнул ребятам и быстро выскочил из машины. Я увидел, что капитан лежал на левом боку, а у паха всё разорвано и пропитано кровью.

С помощью самого капитана я освободил это место от гимнастёрки и брюк и наспех перевязал его индивидуальным пакетом. Рана была большая: разорвана часть паха вверх и вниз. Кишки не вышли благодаря уцелевшей плёнке брюшины. Когда Володя Зенкин нашёл и привёл на помощь другой наш танк, мы с экипажем подняли Бочковского на броню. Я сел, положил его голову себе на колени и сказал водителю, чтобы он быстрее вёз нас за село, на перевязочный пункт. Кто ещё с нами был, не помню.

Когда подъезжали к населённому пункту, встретили командира бригады полковника Темника, который вскочил на танк, со слезами на глазах поцеловал Владимира Александровича и приказал нам быстрее ехать. Гвардии капитан, плача, сказал Темнику: “Как нехорошо получилось. Думал, первым войду в Берлин… Не хочу в госпиталь…”

На перевязочном пункте капитана и меня перевязали. Бочковского вскоре увезли самолётом, потом и меня отправили в армейский госпиталь. В госпитале я пробыл пять суток. И так как засевший осколок меня не сильно беспокоил, добился, чтобы долечивать меня отправили в свою часть. Хотя с боем, но удалось этого добиться.

А когда вернулся к своим, то узнал, что наш гвардии капитан лежит в Ландсберге в госпитале высшего комсостава и Героев Советского Союза. Полковник Темник распорядился, чтобы Бочковскому отвезли радиоприёмник. Этот приёмник поручили отвезти мне и, кажется, какому-то шофёру.

Когда мы занесли приёмник в палату, то увидели, что капитан находится в тяжёлом состоянии. Но он, превозмогая недуг, попросил рассказать о делах бригады, родного батальона. Просьба была исполнена. Но врачи запретили нам долго находиться у него. И мы простились. С тех пор я о нём ничего не слышал».

Дмитрий Колышкин

«С утра 16 апреля грохот канонады сотрясал землю, гул сотен самолётов, соединяясь с канонадой, бил в лицо звуковыми волнами. Мы с командиром звена разбирали только что произведённый вылет.

Вдруг раздался тревожный продолжительно-прерывистый звук зуммера. Звонили из штаба армии Катукова. Слышится взволнованный голос начсанарма: “Немедленно получите обстановку на вылет, тяжело ранен Герой Советского Союза комбат Бочковский, эвакуация в Ландсберг”. Выполнять это задание поручено мне.

Пытаюсь выяснить обстановку, но сделать это трудно. Ясно одно: Бочковский на плацдарме за Одером южнее Кюстрина истекает кровью. Плацдарм насквозь простреливается немецкой артиллерией и подвергается бомбёжке с воздуха. О нормальной посадочной площадке мечтать не приходится.