— Поясните пожалуйста пункт про наказания.

— Это может быть что угодно, — спокойно ответил Ретт. — Все зависит от степени провинности.

О как. Я выгнула бровь, показывая, что меня такой ответ не очень-то и устроил.

— Как я успела заметить, вы любите конкретику, мистер Грейсон, так вот я б хотела того же. Поясните о каком конкретно наказании идет речь.

— К примеру, запрет на прогулку с друзьями. Будете как плохая девочка сидеть дома.

— Я так понимаю это меньшее из зол?

Ретт внимательно окинул меня взглядом и я заметила, что уголок его губ чуть приподнялся.

— Возможно.

Далее Грейсон немного наклонился вперед, отперевшись локтями о стол и серьезно сказал:

— Не нарушайте условия контракта и это вас не коснется.

— Я еще не успела дочитать его, но уже вижу, что держать в голове все его пункты будет крайне проблематично.

— Они все логичны. Просто делайте все, что от вас требуется.

— А если нет? — я не отводила взгляд, смотря на этого мужчину в упор.

Мне нужно было добиться от него ответа, и я не собиралась отступать.

— Означает ли это, что крайней мерой наказания может стать рукоприкладство?

— Без веской на то причины я на вас руку поднимать не собираюсь.

Интересно, какой по его мнению должна быть эта самая веская причина, чтобы он ударил меня? Надеюсь, я этого никогда не узнаю. Я вновь углубилась в чтение и следующие пункты были не менее пугающими. Теперь в правила добавилась нотка пикантности, от которой у меня тут же выступил румянец. Мне было стыдно не от слов, а от того, что все это читает мой родной отец. Физическая близость в любой форме, твою мать, да я буду самой дорогой проституткой в мире!

Он приобретал себе дорогую игрушку, а у меня не была выбора, кроме как согласиться со всем вышеперечисленным.

Один из пунктов снова заставил меня задуматься. Мне была запрещена измена, однако про Ретта не было сказано ни слова. Не скажу, что мне было дело до его сексуальных контактов, но в этом плане я была жутко брезглива. Я никогда не лягу в постель с мужчиной, если буду знать, что за пару часов до этого его член побывал в какой-то другой девушке. К тому же, если мне нельзя спать с кем-то кроме него, почему он может делать что хочет и с кем хочет.

— Я вижу пункт на запрет сексуальных связей с кем-то кроме вас.

Тут я вспомнила, что рядом со мной сидит мой отец и тут же поспешила продолжить свою мысль.

— Где же аналогичный пункт касающийся Заказчика?

— То есть вам важно, чтобы вы были единственной женщиной?

— Я не желаю ложиться в постель с мужчиной, который пихает свой член куда попало.

Мой отец закашлялся, ошарашенный моей откровенностью.

— Если вы не хотите, чтобы я расцарапала вам лицо, то не вызывайте у меня чувство брезгливости, связанное с вашими беспорядочными связями.

Впервые за всю встречу Ретт улыбнулся, не уголком губ, а именно губами. Оказалось, что у него очень даже приятная улыбка, если не принимать во внимание все его самодовольство.

— Хорошо, я учел ваше пожелание, я внесу этот пункт в контракт.

Кивнув в ответ на его слова, я снова опустила взгляд в контракт. В какой-то момент все же мой отец не выдержал. Он откинул от себя бумаги и воскликнул:

— Да тебе не жена нужна, а рабыня! Я не допущу, чтобы моя дочь стала какой-то вещью!

— Отец… — начала я, но тот меня перебил.

— Джин, ты не обязана этого делать!

— Нет, обязана! — с нажимом сказала я.

С пол минуты мы смотрели друг другу в глаза, а затем отец встал из-за стола и на ходу вытаскивая из кармана сигареты, пошел к выходу. Не смотря на Грейсона, я вновь попыталась сосредоточиться, вчитываясь в бумаги. Дойдя до самого последнего пункта я снова удивилась. На сей раз речь шла о ребенке.

— Я не собираюсь рожать ребенка! — резко вырвалось у меня.

— То есть аборт?

— Да, разумеется.

— Тогда ты будешь лучше следить за своевременным употреблением противозачаточных. Я не собираюсь обрывать пусть и незапланированную, но все-таки жизнь. Я категорически не приемлю аборты.

То есть бить ты меня собираешься, а аборты не приемлешь, чуть было не вырвалось у меня.

— А я категорически не хочу рожать ребенка от нелюбимого мужчины, — выпалила я.

— Я думаю до этого не дойдет.

— А если все же дойдет?

Ох не знает еще этот мужчина о том, какая я упрямая!

— Мы с тобой позаботимся об этом как следует.

— Но если вдруг у нас это не получится, я сделаю прерывание беременности и ты не сможешь мне помешать.

— А ты упрямая,  — заметил он.

— Как видишь я этого и не скрываю, — пожав плечами, я отложила контракт. — Я так понимаю, адвокату нужно время, чтобы добавить и подправить некоторые пункты.

— Да я сейчас поеду к нему, сообщу все поправки и можем подписать его сегодня вечером.

Мой взгляд тут же забегал.

— Сегодня вечером я не смогу. Мы можем сразу договориться на завтра.

— Ладно, давай завтра. Я дам тебе время, чтобы попрощаться с Дэвидом Мерфи.

Вот тут я ошарашенно уставилась на этого мужчину. Как он узнал о том, что я собираюсь сегодня делать?!

— В отличие от тебя, я о тебе знаю очень многое.

— Надеюсь, когда я буду прощаться с ним, где-то рядом не будет летать беспилотник? Я пока еще не поставила свою подпись и вольна делать, что хочу.

— Уверяю, никого не будет рядом.

— Так значит завтра? — переспросила я, переводя тему разговора.

— Завтра я позвоню тебе после обеда. Не желаешь что-нибудь узнать обо мне? Все-таки нас впереди ждут совместные пять лет.

— Содержание этого контракта очень четко дало мне понять о том кто ты такой.

— Твое право.

Я помедлила, а затем, взяв в руки сумочку, встала со стула.

— До встречи.

Ретт

Не думал, что у девушки возникнут вопросы, но она уточняла некоторые пункты. Когда она спросила про наказания, я внимательно ее слушал, по заданным вопросам очевидно было, что она намекает про рукоприкладство. Я не бил женщин по веским на то причинам, если надо будет — я ударю ее. Я считаю, что женщина, сделав какую-то ошибку обязана получить по заслугам, пусть даже это будет физическая боль. Я не стал отрицать, что могу это сделать, однако я предупредил, что если она будет вести себя подобающе, то ей ничего не грозит. Далее они оба вновь углубились в чтение контракта, так или иначе отображая на лице реакцию. Когда же Джин вновь начала уточнять про пункт, касающийся измены с моей стороны, я удивился. Мне нравится ее требовательность, хоть она в данный момент и не уместна. Я немного оттягивал момент, но потом все таки согласился с ее условием и заверил, что этот пункт будет добавлен в контракт.

В этот момент мистер Эванс стал возмущаться.

Я не собирался отрицать, как-то оправдываться ибо никто и не говорил, что будет легко. Я потрачу огромную сумму денег на их семейство, а все условия — это плата. Или он думал, что я просто так заплачу годовой доход среднестатистического бизнесмена Минеаполиса, а взамен мы с его дочерью будет вечерами играть в шахматы и читать друг другу Шекспира? Чушь.  Я не стану требовать у них этих денег, а поскольку дать им мне больше нечего, то пусть просто смирится с этим фактом. И если отец сейчас с трясущимися руками вышел покурить, обвиняя меня в том, что я буду обращаться с его дочерью как с вещью, то дочь была настроена более чем серьезно. Он сам виноват, никто его на сделку с ненужными людьми не толка. Пускай понимает, что его дочь отрабатывает его долг, который в противном случае отразился бы на всей его семье. Джин это понимала. Она молодец. За этот небольшой период времени, мне понравилось то, как она себя вела. Деловита, внимательна, умна, упряма, но нужно отдать ей должное она не боится рисковать и ради семьи пойдет на все. Когда же ее глазки добежали до пункта о ребенке, она тотчас же возмутилась и заявила, что не станет рожать ребенка. Я конечно не горел желанием обзаводиться потомством, однако, и если уж судьба распорядится так, что оно появится, то обрывать на начальном этапе эту маленькую жизнь я бы не позволил. На этот счет у Джин совершенно иное мнение, поэтому она категорически настояла на том, что будет делать аборт. Я не стану сейчас с ней припираться, но сделать это я ей категорически не позволю. В контракте написано, что о любых изменениях своего состояния здоровья она будет обязана сообщить мне. Но я искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Хоть мне и 37 лет, но я не хочу детей. Быть может потому, что мне было совершенно некогда видеть их, некогда было проникаться детской непосредственностью, ибо я до сих пор считаю, что дети — это обуза. Сейчас я думал о себе о своем положении в обществе, а все остальное меня мало интересовало.