Двери, высеченные из прозрачного льда, бесшумно отворились перед ней, открывая путь в комнату, где она пряталась от вечности.

Здесь царил полумрак. Стены переливались приглушённым голубоватым светом, а воздух был напоён неуловимой свежестью мороза. Комната жила — стены мерцали, словно дыша. В центре, окружённое ажурным узором, возвышалось зеркало. В его глубине мерцали отражения — не её, а чьи-то другие. Тени тех, за кем она наблюдала веками. Оно ждало её.

Зеркальная гладь тихо засветилась мягким голубоватым светом, притягательным и холодным, сама вечность выглядывала с другой стороны.

Снежная Королева подошла к нему медленно, но уверенно, наслаждаясь каждым шагом, каждым мгновением предвкушения. Лёгким движением руки коснулась зеркальной глади, приветствуя его. Длинные, тонкие пальцы на миг задержались на холодной поверхности, и по ней пробежала еле заметная дрожь.

— Зеркало, зеркало, — произнесла она тихим, глубоким голосом, в котором странная, чуждая ему нежность. — Покажи мне мир людской, где власть царит моя.

Голубое свечение усилилось, заливая комнату мистическим сиянием. Гладкая поверхность задрожала сильнее, и в глубине зеркала начали проявляться очертания. Сначала — тёмные, неясные, словно сотканные из снежного тумана. Затем — всё более отчётливые, насыщенные красками.

Перед ней возник знакомый городок, к которому она всё чаще возвращалась в своих наблюдениях. Узкие улочки, засыпанные снегом, кирпичные дома с резными наличниками, крыши, на которых лежали пушистые сугробы. Свет из окон струился янтарным свечением, а в воздухе вился дым от потрескивающих в печах поленьев.

Снежная Королева склонила голову, вглядываясь в оживающие образы. Этот городок завораживал. Люди в нём были чужды, но почему-то она раз за разом обращала сюда взгляд, наблюдая за их заботами, радостями, незначительными делами.

Сегодня она искала что-то особенное, что могло бы скрасить тоску.

Небольшой городок преображался на глазах, наряжаясь к самому долгожданному празднику года. Под ногами спешащих прохожих весело скрипел свежевыпавший снег, а их раскрасневшиеся от холода лица светились улыбками. Морозный воздух был наполнен запахами хвои, сладкой выпечки и лёгкой дымкой от горящих в каменных печах дров.

Чистое и светлое небо раскинулось над городом без единого облачка, а озорные лучи зимнего солнца преломлялись в снегу, сверкать тысячами крохотных огоньков. Она наблюдала, как люди суетятся в приятных предпраздничных хлопотах: кто-то торопился за подарками, кто-то украшал свой дом, а кто-то просто наслаждался праздничной суетой, неспешно гуляя по украшенным улочкам.

Она приложила ладонь к зеркалу. Оттуда, из этого мира, не исходило холода. Только тепло. Чуждое. Непонятное. И всё же... притягательное. «Почему они так смеются? Почему их лица светятся, даже когда мороз щиплет щёки?» Она не понимала. Но ей хотелось понять.

Кай неторопливо шагал по заснеженной улице, крепко прижимая к груди тяжёлый бумажный пакет, наполненный свежими овощами. Морозный воздух щипал щеки, повсюду витала свежесть, смешанная с запахом дыма. Однако что-то в атмосфере внезапно изменилось. Подул пронизывающий ветер — сначала несмело, лишь приглаживая волосы, играя полами пальто, но с каждой секундой становился всё сильнее, беспокойнее.

Он поднял голову.

На горизонте с севера стремительно надвигались массивные тучи, клубясь и словно сливаясь в единое тёмное море, которое поглощало последний свет дневного солнца. В их глубине вспыхивали призрачные, серебристые отблески.

— Движется буря, нужно поспешить, — пробормотал Кай себе под нос, прибавляя шаг. Но что-то внутри него сжалось. Странное, необъяснимое чувство — словно кто-то холодный и далёкий смотрел на него. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль.

Но ветер уже врывался в улицы, поднимая снежную пыль и закручивая её вихрями. Льдинки, острые, как крошечные иголки, жалили лицо и ладони. Он опустил голову, заслоняясь плечом, стараясь сохранить драгоценное тепло, которое всё ещё хранилось в бумажном пакете, и подбежал к своему крыльцу.

Дрожащими от холода пальцами достал ключ, спешно повернул его в замке, толкнул дверь и, едва переступив порог, захлопнул её за собой, отгородившись от разбушевавшейся стихии.

Дом погрузился в темноту. Лишь слабый сероватый свет пробивался сквозь занесённое снегом окно, а за стеклом доносилось приглушённое завывание бури. Она билась в стёкла, словно пытаясь прорваться внутрь, но толстые стены держали. Теперь ветер больше не хлестал в лицо, не вырывал дыхание, но его присутствие всё ещё ощущалось где-то на границе реальности — как дикий зверь, что рыщет в ночи, дожидаясь момента, чтобы снова броситься вперёд.

Кай поставил пакет на массивный стол в центре комнаты. Овощи слегка качнулись, издав глухой звук. Пробежал рукой по столешнице, касаясь привычных шершавых линий дерева, а затем направился к печи.

Он склонился, вытащил из корзины сухие дрова, аккуратно сложил их в очаг и зажёг огонь. Раздалось тихое потрескивание, и спустя мгновение комнату озарил мягкий оранжевый свет. Робкое пламя разгоралось, набирало силу, наполняя пространство теплом.

Кай вернулся к столу и начал разбирать овощи, бережно перекладывая их в глиняную миску. Когда пальцы коснулись гладкой, холодной поверхности свёклы, он вдруг замер.

Когда пальцы коснулись гладкой, прохладной поверхности свёклы, он вдруг замер. Провёл большим пальцем по тёмно-бордовой кожице. И вдруг перед глазами встала та девочка — в зелёной шапочке, с раскрасневшимися щёками. Её маленькие ручки протягивали ему эту самую свёклу, чуть запачканную снегом.

Он поднял взгляд и огляделся вокруг.

Тихо.

Слишком тихо.

Когда-то здесь пахло иначе. Кай закрыл глаза, и морозный воздух за окном отступил, уступив место тёплому, чуть терпкому аромату воспоминаний, который он помнил до сих пор.

Рождество. Ещё до встречи со Снежной Королевой. За несколько дней до праздника, когда дом затихал, Кай подходил к окну к глиняному горшку, касался пальцами ещё сжатого бутона и шептал:

— Пожалуйста. Только не подведи меня.

Он хотел подарить её Герде. И в тот вечер бутон набухал, белый, тугой, почти готовый раскрыться.

Кай смотрел на него и улыбался. Он был уверен. Он успеет. Но наутро случилось то, чего он не ждал.

Он вошёл в дом Герды с цветком. Сердце билось так сильно, что казалось — оно вот-вот выскочит, замер на пороге.

Герда стояла у окна. И она не одна. Рядом с ней топтался, переминаясь с ноги на ногу, парень из соседнего дома — старше Кая на пару лет, шумный, веснушчатый, вечно смеющийся. Он держал руки в карманах и скалился.

А в руках у Герды...

Кай смотрел, как всё вокруг потеряло краски, словно кто-то убавил свет. Каждый удар сердца отдавался в висках тупой болью.

В руках у Герды горшок. А в горшке — алая роза. Пышная, огромная, дерзкая, с влажными лепестками и тонким, сладковатым, почти приторным ароматом, который разносился по комнате.

На её щеках горел румянец, глаза сияли. Она смотрела на парня так... тепло. Так, как никогда не смотрела на Кая.

И он понял. Горшок с белой розой тяжёл, как камень, в его руках. Он не подарил его. И, не оглядываясь, вышел. Дверь за его спиной захлопнулась, отрезая его от тепла, от света, от Герды.

Принёс домой и поставил на подоконник. Белая роза раскрылась поздно — уже после того вечера. Она стояла там годами, как напоминание того, чего не случилось.

Покой нарушало цоканье часов.

В печи весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном завывала метель, но здесь, внутри, было тепло.

— С Рождеством, Герда, — прошептал он в темноту.

Он вздохнул, спрятал тёплую грусть в уголке губ. Покачал головой, вернувшись из нахлынувшего воспоминания, не позволяя себе утонуть в нём. Пока горит огонь, пока в доме есть тепло, он будет двигаться дальше.