— Лес… Лесса… Где… не лезь, чёрт…

Его рука, лежащая поверх одеяла, сжалась в кулак, потом разжалась, беспомощно пошевелив пальцами. Я, не думая, взяла её. Его пальцы были сухими и горячими. Они слабо сжали мою ладонь.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Я тут. Всё в порядке.

Он, конечно, не слышал. Но, кажется, успокоился. Его дыхание стало чуть ровнее. Я сидела так, не отпуская его руку, и смотрела, как тени от огня пляшут на его лице. И поняла одну простую, ужасную вещь. Я не хочу, чтобы он умер. Если он перестанет дышать, что-то во мне тоже сломается навсегда. Эта мысль была такой новой и такой пугающей, что у меня перехватило дыхание.

Так прошла ночь и почти весь следующий день. Лихорадка стала отступать только к вечеру. Он просто уснул — тяжёлым, глубоким, уже не бредовым сном. Геннадий, проверяя пульс, хмыкнул с одобрением.

— Крепкий, как бык. Прорвётся. Теперь нужно время и покой.

Я всё ещё не уходила. Принесли еду — я съела что-то, не разбирая вкуса. Переоделась тут же, за ширмой. Я была как собака на привязи рядом с ним.

Аррион открыл глаза глубокой ночью. Я дремала, сидя на стуле, положив голову на край его кровати, и почувствовала, как его пальцы шевельнулись в моей руке. Я встрепенулась. Он смотрел на меня. Взгляд был мутным, невидящим от слабости и боли, но осознанным. Он узнал меня.

Сначала в его глазах было просто недоумение. Он смотрел на наши сплетённые руки, потом снова на моё лицо.

— Всё… — он попытался говорить, но голос был хриплым, едва слышным. Он сглотнул. Я поднесла к его губам кубок с водой, помогла сделать глоток. — Всё в порядке? Крепость?

— Всё в порядке, — ответила я, и моё сердце бешено заколотилось от этого простого вопроса. Он, едва очнувшись, спрашивал не о себе. — Налётчиков отбили. Стрелок скрылся. Потери есть, но не катастрофические. Все на своих местах.

Он кивнул, слабо, и снова закрыл глаза, будто это потребовало от него невероятных усилий.

— Хорошо, — прошептал он. Потом, уже почти во сне: — Молодец.

Это «молодец» обожгло меня сильнее любого поцелуя. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Ближе к утру его разбудила боль. Он лежал, стиснув зубы, по лицу струился пот. Геннадий дал ему отвар мака, но он, кажется, помогал не очень хорошо.

— Лесса, — позвал он тихо, когда лекарь отошёл.

— Я здесь.

— Останься. Просто… побудь рядом.

Я снова села рядом, взяла его руку. Он сжимал её, когда новая волна боли накатывала, и я терпела, стараясь не морщиться. Потом боль, кажется, немного отступила. Он открыл глаза.

— Я помню, — сказал он так тихо, что я наклонилась ближе. — Помню, как мы… — он замолчал, в его глазах отражался огонь камина. — Спиной к спине. Это было… правильно.

— Да, — выдохнула я. — Это было правильно.

Он помолчал, изучая моё лицо.

— Почему? — спросил он вдруг. — Почему ты всё это делала? Дралась. Командовала. Сидишь тут. Ты могла бы просто спрятаться. Или даже… использовать суматоху.

Я знала, что он имел в виду. Чтобы сбежать. Ответ пришёл сам, бездумный, честный.

— Потому что не могла иначе. Потому что ты… — я запнулась, подбирая слова. — Ты спас меня. Почему?

Он смотрел на меня долго-долго. Потом уголок его рта дрогнул в подобии слабой улыбки.

— Потому что не мог иначе, — тихо повторил он мои слова. Его пальцы слабо потянулись к моему лицу, коснулись щеки. Прикосновение было тёплым, невероятно нежным. — Я думал… я думал, ты обуза. Оказалось — я ошибался. Слишком поздно это понял.

— Не поздно, — прошептала я, прижимаясь щекой к его ладони. Всё внутри трепетало. — Совсем не поздно.

Мы смотрели друг на друга в полумраке, и между нами больше не было ни ненависти, ни насмешки, ни даже вызова. Было что-то новое. Хрупкое, как первый лёд, и при этом прочное, как скала под крепостью. Что-то, что только что родилось, едва не погибнув, и теперь требовало тишины и осторожности.

Он снова закрыл глаза, но его рука так и осталась на моей щеке.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он уже почти шёпотом. — Расскажи о чём-нибудь… светлом. Каким было твоё королевство? Когда оно ещё не пало.

И я начала говорить. Тихим голосом, под мерцание огня и его ровное дыхание.

Аррион

Боль была моим постоянным спутником. Тупая, ноющая, разрывающая рана на спине напоминала о себе при каждом неловком движении, при каждом глубоком вдохе. Старый Геннадий ворчал, что мне нужно лежать ещё как минимум неделю, но черта с два. Каждый день, проведённый в этой кровати, пока она сидела рядом, был пыткой. Не из-за боли. Из-за близости.

Днём помогала по хозяйству, вечером возвращалась и садилась рядом со мной. Читала мне донесения (я настаивал, не мог полностью выпасть из жизни крепости), говорила о состоянии запасов, о настроениях людей. А ночью… ночью, когда боль и бессонница сковывали меня, она просто брала мою руку и молча сидела, глядя в огонь. Её молчание было громче любых слов. В нём было всё: тот бой, её ярость с окровавленным ломом, наш танец спиной к спине, и тот ужасный миг, когда я увидел арбалет, направленный на неё. И её глаза сейчас, когда она смотрела на меня — уже без прежней злобы, но с чем-то таким уязвимым и тёплым, что от этого становилось только хуже. Потому что я хотел её. Не как воина, не как союзника. Как женщину. Всей этой проклятой мужской частью себя, которая, казалось, только и ждала повода, чтобы проснуться после долгой спячки.

А ещё был стрелок. Его не нашли. Ни тела, ни следов. Как призрак растворился в ночи. Торвин прочесал все окрестности — ничего. Это не было похоже на обычный набег с целью поживиться. Это был прицельный выстрел. По ней. И пока этот призрак был на свободе, она была мишенью. Мысль о том, что из темноты может снова раздаться тот щелчок, сводила меня с ума сильнее любой лихорадки. Я не мог больше лежать.

— Собирайся, — сказал я ей утром на четвёртый день, с трудом поднимаясь с кровати. Голова закружилась, спина взорвалась огнём, но я устоял на ногах.

Она смотрела на меня из-за стола, где разбирала какие-то свитки.

— Куда? Ты с ума сошёл, ты еле на ногах стоишь.

— В горы. Есть одно место. Наш тайник. Туда не доберётся никто, пока я жив.

— Это безумие! Ты не доедешь!

— Доёду, — буркнул я, уже натягивая поверх рубахи тёплую безрукавку. Движения были медленными, скованными, каждый мускул кричал от боли.

— А ты поедешь со мной. Пока этот стрелок на воле, ты здесь не в безопасности.

Она подошла ближе, её лицо было серьёзным.

— А ты? Ты в безопасности? В таком состоянии?

Я остановился, глядя на неё. На её распахнутые глаза, на губы, сжатые в тонкую линию от беспокойства. И это беспокойство было обо мне. Это было ново. И невероятно приятно.

— Его задача — ты. Значит, мы тебя спрячем. И точка.

Спорить она не стала. Видела, что меня не переубедить. Помогла собрать самое необходимое — еды, шкуры, лекарство от Геннадия, которое тот вручил со смачным проклятием на мою упрямую башку.

Дорога была адом. Каждый камень, каждое потряхивание повозки (я выбрал маленькие сани, запряжённые одной выносливой лошадью) отдавалось в спине острым ножом. Я сидел, стиснув зубы, чтобы не стонать, и правил. Она молчала сидела рядом, но её взгляд постоянно скользил по мне, будто мысленно поддерживая. Это, кстати, почти помогало.

Убежище было не пещерой в чистом виде. Скорее, глубоким гротом в скале, куда вела узкая, скрытая тропа. Внутри было сухо, не так уж холодно, и ещё с прошлых лет там лежали запас дров и охапка сена. Мы въехали внутрь как раз вовремя. Пока я с трудом распрягал лошадь и отводил её в дальний угол, где был выступ вроде стойла, снаружи послышался нарастающий вой. Буря. Северная, яростная, несущая с собой много снега.

— Вот чёрт, — пробормотал я, выглянув наружу. Белая пелена уже скрыла всё дальше десяти шагов.