Дорога шла вверх по серпантину, который, казалось, был выбит в камне копытами яков. Карету, слава богам, сменили на открытую повозку с жёсткими сиденьями — видимо, чтобы я в полной мере насладилась всеми прелестями местного климата. Холодный ветер с севера рвал моё уже порядком потрёпанное розовое платье, забивал песок в глаза и заставлял ёжиться от холода. Эскорт из столичных гвардейцев передал меня с рук на руки мрачному мужчине в потёртой коже и тёплом плаще у ворот какой-то деревушки внизу. Тот, не сказав ни слова, кивнул, и мы поехали дальше — уже под его присмотром и ещё пары таких же угрюмых, молчаливых всадников.

Крепость была не белокаменной и не резной. Она была выросшей прямо из скалы, серой, с тёмными пятнами сырости и лишайника. Никаких изящных шпилей, только тяжёлые, приземистые башни и зубцы, от которых веяло практичностью, а не красотой. Ворота, когда мы подъехали, были открыты, но проход между ними напоминал каменный тоннель. На стенах стояли люди в практичных кольчугах и кожаных доспехах, многие с плащами, накинутыми на плечи.

Меня выгрузили во внутреннем дворе — пространство из утоптанной земли и камня, где пахло лошадьми, дымом и чем-то кислым. Тот самый мрачный мужчина — капитан, как я позже выяснила, по имени Торвин — коротко бросил:

— Лорд ждёт.

И повёл меня через весь этот шумный двор, мимо кузницы, где горел огонь и стучали молоты, мимо конюшен, мимо группы воинов, которые чистили какое-то оружие. На меня оглядывались. Взгляды были оценивающие, любопытные, но без той придворной ядовитой прилизанности. Скорее, как на новую лошадь — посмотреть, копыта целы ли, не хромает ли.

Мы вошли под низкие своды, в большой зал, больше похожий на столовую для простолюдинов. Длинные грубые столы, скамьи, камин в стене, в котором потрескивали поленья. И в центре этого всего, стоя спиной к нам и что-то обсуждая с двумя другими мужчинами, был лорд.

Я сразу поняла, что это был именно он. По осанке, по тому, как он стоял — уверенно, крепко. Он был без плаща, в простой тёмной рубахе с закатанными по локти рукавами, в штанах, заправленных в высокие, кожаные сапоги. В руках он держал какой-то длинный клинок и показывал что-то на его лезвии своему собеседнику. От него пахло дымом, потом, холодным металлом и… просто мужчиной, который только что закончил дело.

Торвин остановился в нескольких шагах и просто сказал:

— Лорд Аррион. Её привезли.

Мужчина обернулся. И я поняла, почему Император отправил меня именно сюда. Они были полными противоположностями. Не красавец. Широкое скуластое лицо с резкими чертами, тёмные волосы до плеч, проседь у висков. И глаза. Не холодные, как у брата, а цвета грозового неба перед дождём — серые, с тяжёлыми веками, в которых читалась усталость и постоянная настороженность. Он оглядел меня с головы до ног одним беглым, привычно оценивающим взглядом. Задержался на моём нелепом платье, на ошейнике, и на браслетах. В его взгляде не было ни досады, как у Императора, ни любопытства, как у его людей. Было… раздражение. Глухое, будничное, как на внезапно сломавшийся механизм, который чинить сейчас нет времени.

— Так, — произнёс он. Голос был низким, хрипловатым, будто от частых команд на ветру. — Значит, это и есть «бесценный дар» моего брата. Принцесса в комплекте с ненужными проблемами. Прекрасно.

Он воткнул клинок остриём в щель между каменными плитами пола и скрестил руки на груди, изучая меня.

— Меня зовут…

— Лесса Аэландрийская, последний отпрыск, павшее королевство, драма, трагедия, и всё остальное, — перебил он, махнув рукой. — Мне доложили. Мой брат, в своей бесконечной мудрости, решил, что здесь, на краю света, тебе самое место. Видимо, чтобы ты скрасила наш суровый быт своим… присутствием.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар.

— Я не просила, чтобы меня «пристраивали», — выпалила я, и мой голос прозвучал резко этом полумраке зала. — И не намерена никому «скрашивать быт».

Он усмехнулся. Одним уголком рта. Это не была весёлая усмешка.

— О, вижу, дух не сломлен. Как трогательно. Только видишь ли, принцесса, — он сделал шаг вперёд, и я невольно отступила на полшага, тут же ненавидя себя за эту слабость, — здесь, на Границе, дух — это хорошо. Но ещё лучше — умение держать в руках меч, и не падать в обморок от вида крови. У тебя есть что-то из этого списка, кроме королевских манер?

Я вдохнула, собираясь выложить всё, что думаю о нём и его манерах, но он уже отвернулся, обращаясь к Торвину:

— Отведи её в башню. В ту пустую комнату под самой крышей. Дай что-нибудь поношенное, но тёплое, из общих запасов. И сними с неё это… — он повёл рукой в мою сторону, — всё это столичное барахло. Ошейник особенно.

Торвин кивнул. Аррион снова повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым.

— Ты здесь не гостья. Не почётная пленница. Ты — обуза, которую мне сплавили. Я терпеть не могу подобное. Так что у тебя есть два варианта: либо ты станешь настолько незаметной, что я забуду о твоём существовании, либо найдёшь способ быть полезной. Всё, что не служит укреплению Границы — лишнее. Уяснила?

Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Глаза горели. Мне хотелось закричать, плюнуть ему в лицо, броситься с кулаками. Но я только кивнула. Коротко, резко.

— Прекрасно, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения от того, что хоть какой-то приказ будет выполнен. — Уведите её. И накормите.

Торвин снова взял меня за локоть и повлёк прочь, к узкой каменной лестнице, которая вела куда-то вверх, в полумрак. Я шла, не оглядываясь, но чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый, оценивающий, полный скептицизма.

Комната под крышей оказалась… комнатой. Пространством с голыми каменными стенами, одним узким оконцем, затянутым бычьим пузырём, грубой кроватью с соломенным матрасом и шкурой вместо одеяла, деревянной табуреткой и очагом, в котором, к счастью, уже тлели угли. Ничего лишнего. Вид из окна открывался на внутренний двор, скалы и бесконечную серую пелену неба на севере.

Вскоре пришла женщина — не молодая, с руками, исчерченными шрамами и ожогами, и принесла свёрток одежды: простые штаны из грубой шерсти, тёплую рубаху, толстый свитер, потрёпанный, но целый плащ и… настоящие, крепкие сапоги. Она же, без лишних слов, ловко щёлкнула каким-то тонким шилом замочек на ошейнике и сняла его, а затем и браслеты.

— Всё, — сказала она хрипловатым голосом. — Умывальник в конце коридора. Еда в зале, приходи когда проголодаешься. Не заблудись.

И ушла. Я осталась стоять посреди комнаты, впервые за долгие дни чувствуя на шее и запястьях лишь холодный воздух, а не холод металла. Я медленно сняла это ненавистное розовое платье, скомкала его и швырнула в угол. Потом надела штаны, рубаху, свитер. Всё было великовато, пахло дымом и травой, но сидело удобно. Не сковывало движений. Сапоги оказались как раз в пору. Я сделала несколько шагов по комнате. Тяжёлая подошва твёрдо стучала по камню.

Голод, в конце концов, погнал меня вниз. Я спустилась в тот самый зал. Было уже темно, за длинными столами сидели люди — воины, какие-то работники, женщины. Шум стоял приглушённый, деловой. Мне никто не препятствовал. Я налила себе в миску какой-то густой похлёбки из общего котла, отломила кусок чёрного хлеба и села на свободное место на дальнем конце стола. На меня смотрели, но не приставали. Рядом сидел какой-то седой мужчина с перевязанной рукой, он кивнул мне в знак приветствия и продолжил есть.

Я ела, слушая обрывки разговоров. Не о придворных интригах или моде. О состоянии дорог на севере. О том, как ведут себя пограничные кланы. О том, что кузнец починил партию наконечников для стрел. О запасах зерна. Всё было просто, конкретно, жизненно необходимо.

Позже, возвращаясь в свою башню, я прошла мимо открытой двери в оружейную. Внутри при свете масляных ламп двое мужчин что-то чистили и сортировали. Один из них, молодой парень, что-то с жаром говорил другому: