Мы замерли. Шум крови в ушах заглушал всё вокруг. Я чувствовал, как дрожит её рука в моей хватке. Но это была не только дрожь ярости. Она это чувствовала. Видела это в моих глазах. Её взгляд метнулся к моим губам, потом снова встретился с моим. И в её глазах промелькнуло не только сопротивление. Промелькнуло понимание. Опасное, обжигающее понимание того, что это противостояние вышло за рамки.

— Выпусти, — прошептала она. Но в её голосе не было мольбы. Был приказ. Вызов, ставший ещё более личным.

Я ещё сильнее прижал её запястье к дереву, наклонившись так близко, что наше дыхание смешалось в облачке пара на морозном воздухе.

Это была уже не просто проверка, не просто урок. Это стало чем-то иным. Личным. Мой собственный пульс отзывался где-то в висках тяжёлым, глухим гулом. Весь плац, замерший в ожидании, будто растворился. Остались только её глаза, её дыхание, тёплое и частое на моём лице, и это невыносимое напряжение, что висело между нами, густое, как смола.

— Выпусти, — повторила она, и в голосе появилась хриплая нотка, но взгляд не дрогнул. Он всё так же жёг меня изнутри.

— И что тогда? — хрипло сорвалось у меня с губ. — Схватишь меч и снова полезешь в драку? Чтобы доказать что? Что ты сильнее всех здесь?

— Чтобы доказать, что я не ваша игрушка! — выдохнула она, и её свободная рука упёрлась мне в грудь, не чтобы оттолкнуть — сил для этого не было, — а словно пытаясь ощупать, нащупать реальность происходящего. — Я не просила, чтобы меня сюда отправляли!

— А я просил, чтобы тебя присылали? — огрызнулся я, наклоняясь ещё ближе. Наши лбы почти соприкоснулись. От неё пахло потом, холодным воздухом и чем-то упрямым, неукротимым, что не имело названия. — Ты думаешь, у меня полно свободного времени, чтобы нянчиться с обиженными принцессами? У меня здесь люди каждый день с жизнями своими играют в кости, а ты со своей гордостью, как с писаной торбой, носишься!

— Так может, и не надо нянчиться? — она дёрнула запястьем, но я не ослабил хватку. — Отправь меня обратно! К чёрту, в столицу, в ад, куда угодно! Закрой в этой башне и забудь!

— Не могу, — прошипел я. И это была чистая правда. Она была здесь, как заноза, и просто так выковырять её было нельзя. — Ты здесь. По приказу императора. И пока этот приказ не отменён, ты — моя проблема. Или мой ресурс. Выбирай.

— Ресурс? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что я сильнее сжал зубы. — Великолепно. И что я могу сделать для великого лорда Границы? Вышить подушку? Спеть песенку?

Я отпустил её запястье. Резко. Неожиданно даже для себя. Она ахнула, потеряв точку опоры, и чуть не завалилась на меня.

— Ты можешь заткнуться и перестать позорить себя и тех, кто за тебя в ответе, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты можешь научиться чему-то полезному, вместо того чтобы выставлять на посмешище моих солдат и себя. Или ты хочешь, чтобы все до одного здесь считали тебя бесполезной ношей, которую мне сплавили? Хочешь, чтобы они смотрели на тебя, как на эту твою шёлковую обёртку, что валяется в углу твоей комнаты?

Она побледнела. Похоже, мои слова попали в цель. Её гордость была её ахиллесовой пятой, и я это понял с первой же минуты. Но вместо того, чтобы сникнуть, она выпрямилась, оторвавшись от стены.

— А что, по-твоему, полезно? — спросила она, и в голосе её снова зазвучал тот опасный, стальной оттенок. — Я показала, что могу драться. Но этого мало, да? Что ещё? Я умею читать карты! Говорить на языке северных кланов, с которыми ты, судя по всему, постоянно на ножах!

Последнее заставило меня на мгновение замереть. В её словах не было насмешки. Была констатация. И интерес.

— Ты говоришь на их языке? — спросил я, не в силах скрыть удивление.

— Да, — она пожала плечами, и это движение было внезапно усталым. — У нас… в Аэландрии были торговцы с севера. Я выучила основы. Для переговоров.

Переговоры. Слово, которого здесь не знали лет двадцать. Здесь знали только стрелы да сталь. И вдруг эта девчонка, которую все считали изнеженным цветочком, бросает его так просто.

На плацу наконец послышались шорохи, кашель. Люди начинали приходить в себя. Я отступил на шаг, нарушая эту невыносимую близость, и почувствовал, как холодный воздух резко обжёг разгорячённую кожу. Надо было заканчивать этот спектакль.

— Ладно, — сказал я, снова обретая привычную командную интонацию. — С завтрашнего дня. Ты будешь помогать Марте на кухне и в кладовых. Учиться считать запасы. А вечерами… — я посмотрел на неё, и наша взгляды снова скрестились в немом поединке, — вечерами ты будешь приходить ко мне. Будешь учить меня тому, что знаешь о северянах. Их слова. Их обычаи. Всё.

Она медленно кивнула, не опуская глаз.

— А драться?

— Драться, — я перевёл взгляд на Гарта, который уже стоял потирая запястье, с глупым и растерянным видом, — будешь только с моего разрешения и только под моим присмотром. Поняла?

Она снова кивнула. Молча.

— Хорошо, — я обвёл взглядом замерший плац. — Расходимся! Работы выше крыши! Гарт, тебе двойная смена на стенах. За болтливость и за то, что дал себя уложить «южной цаце».

Никто не спорил. Люди стали расходиться, перешёптываясь. Я повернулся, чтобы уйти, чувствуя её взгляд у себя в спине. Он жёг, как раскалённое железо. На полпути к воротам я обернулся. Она всё ещё стояла у стены, смотря мне вслед. Прямая, не сломленная. И в этом было что-то такое, что заставило моё сердце сделать ещё один тяжёлый, неровный удар.

— Лесса! — крикнул я через двор.

Она вздрогнула, услышав своё имя.

— Да?

— На кухню можешь идти сейчас. Марта ждёт. И… надень что-нибудь потеплее. Ветер с севера крепчает.

Кошмары. Они мне снились всегда. Но здесь, в этой каменной башне на краю света, они обрели какую-то пугающую реальность. Не просто картинки. Я снова чувствовала запах дыма, привкус крови на губах, слышала звуки. Скрип повозок, увозящих раненых, которых уже не спасти. Гулкие удары тарана о ворота. И голос отца, не командный, не королевский, а тихий, усталый, прямо у меня над ухом: «Беги, Лесса. Просто беги».

Но я не бежала. Я стояла, будто вросла в землю, и смотрела, как рушится всё. Как наше знамя, золотой сокол на синем, рвут и топчут чёрные сапоги. И я кричала. Кричала отчаянно, пока лёгкие не готовы были разорваться.

Проснулась я от собственного крика, сорвавшегося в реальность. Комната была тёмной, только угли в очаге чуть тлели, отбрасывая багровые отсветы на потолок. Я сидела на кровати, дрожа всем телом, обхватив колени руками, и пыталась прогнать остатки сна глубокими, рваными вдохами. Не помогало. Ужас был липким, физическим, он сидел в горле комом и ледяными мурашками бежал по коже.

И тут дверь с силой распахнулась. На пороге, залитый слабым светом из коридора, стоял Аррион. В одной руке он держал короткий меч, в другой — факел. Лицо было жёстким, напряжённым, глаза моментально осмотрели тёмные углы комнаты, прежде чем остановились на мне.

— Что случилось? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было раздражения. Была готовность к действию. К бою.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто сидела и тряслась, пытаясь выдавить из себя что-то вроде «ничего», но получался только сдавленный стон. Он замер на секунду, потом его взгляд смягчился. Не стал тёплым, но в нём появилось понимание. Такое же, как после той дурацкой драки на плацу. Он воткнул факел в стеновой держатель у двери, отложил меч.

Он молча вышел в коридор, оставив дверь открытой. Я сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как его шаги удаляются. «Ушёл, — как то грустно подумала я. — Ну и ладно. Что он может сделать?»

Но шаги вернулись. Он вошёл снова, теперь неся в руках глиняный кубок и небольшой бурдюк. Закрыл дверь, подошёл к очагу, подбросил пару полешек, раздул угли. Пламя ожило, осветило его профиль, напряжённые плечи в простой льняной рубахе. Он налил из бурдюка в кубок что-то тёмное и подошёл ко мне.