— Не дёргайся, — сказала вторая женщина, и это были первые слова, что я от неё услышала. Потом они развернулись и ушли. Я осталась стоять посреди каморки в этом дурацком наряде, чувствуя себя абсолютной идиоткой.

Эскорт, как и обещали, был «почётным». Не клетка, а резная позолоченная карета с решётками на окошках. Внутри пахло лавандой и пылью. Меня втолкнули внутрь, дверь захлопнули, и я услышала, как щёлкнул замок. Снаружи сел один из стражников, застучали копыта других лошадей. Мы тронулись.

Дорога заняла несколько дней, которые слились в одно долгое, тошнотворное мелькание пейзажей за решёткой. Меня кормили — пресной овсянкой, варёным мясом, водой. Кормили как животное в зверинце, открывая маленький люк в двери и просовывая миску. Раз в день выпускали «на прогулку» — под присмотром пяти вооружённых до зубов мужчин я могла сделать несколько шагов в сторону от дороги, чтобы справить нужду.

Всё это время я молчала. Со мной никто не разговаривал. Они смотрели на меня как на вещь, опасную, но уже обезвреженную. Я же смотрела в окно и думала. В основном вспоминала прошлое. Все эти годы тренировок, уроки фехтования у старого мастера Горна, который орал на меня, что меч — это продолжение руки, а не метла. Все эти ночи, проведённые над картами, когда отец… когда король пытался втолковать мне основы стратегии. «Голова всегда важнее мускулов, Лесси. Даже самая острая сталь тупеет без ума». И где теперь этот ум? Заперт в карете, одетый в розовое платье и ошейник, везут в подарок Императору, который наверняка жирный и старый.

Мысль вызывала не ярость, а какую-то ёмкую, всепоглощающую чёрную насмешку. Над собой. Над всей этой ситуацией. Я сидела, гладила пальцами гладкий, холодный металл ошейника и представляла, как мастер Горн увидел бы меня сейчас. Он бы, наверное, плюнул и развернувшись ушёл. И был бы прав.

Город, когда мы наконец в него въехали, оглушил. Столица Имперума была не похожа ни на что, что я видела раньше. Не низкие каменные дома моей Аэландрии, а взметнувшиеся в небо белые шпили, мосты, перекинутые между зданиями, купола из какого-то синеватого стекла. И везде — мрамор, золото, флаги. Чистота, блеск, холодное совершенство. Ни соринки, ни намёка на беспорядок. Как будто город не жил, а позировал для картины. От этого всего становилось ещё более тошно.

Карета въехала в какие-то огромные ворота, застучала по мостовой внутреннего двора и наконец остановилась. Сердце у меня было где-то в пятках, но я вдохнула поглубже и выпрямила спину. Что бы ни было сейчас, я не покажу им ничего. Ни страха, ни интереса, ни тем более покорности.

Дверь открыл молодой, с пустым, исполнительным лицом стражник.

— Выходите. За вами придут.

Я вышла, едва не споткнувшись об эту ужасно неудобную юбку. Двор был огромным, выложенным идеально подогнанными плитами. Вокруг стояла стража в синих плащах и серебряных доспехах — даже их позолота казалась тут более качественной, чем у моего победителя. На меня никто не смотрел.

Вскоре из тёмного проёма в стене вышел мужчина в длинных, тяжёлых одеждах, расшитых сложным узором. У него было бледное, выхоленное лицо без единой эмоции.

— Принцесса Лесса Аэландрийская, — произнёс он, его голос был тихим, без интонаций. — За мной. Его Императорское Величество изволит вас принять.

Он развернулся и пошёл, не удостоверившись, иду ли я. Я шла. Мои шёлковые туфельки поскрипывали по мрамору. Браслеты на запястьях тихо позввякивали. Мы шли по бесконечным, высоким коридорам, мимо дверей, украшенных гербами, мимо статуй, которые смотрели на меня своими каменными глазами свысока. Воздух был прохладным, пахло камнем и каким-то дорогим ладаном.

И вот наконец огромные двустворчатые двери из тёмного дерева. Стражники по бокам не шелохнулись. Мой проводник что-то им тихо сказал, и одна створка бесшумно отъехала в сторону.

Тронный зал был… пустым. Огромным, высоким, и от этого пустым. Свет падал сверху, из окон под самым куполом, и ложился на пустой полированный пол длинными полосами. В конце зала, на невысоком возвышении, стоял трон из тёмного металла и чёрного дерева. И на нём сидел человек.

Мы шли к нему по этому пустому пространству, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом под сводами. Я чувствовала, как на меня смотрят. Не он — он сидел неподвижно — а стражники вдоль стен, какие-то придворные в тёмных нишах.

Наконец мы остановились в десяти шагах от возвышения. Мой проводник склонился в низком поклоне. Я стояла прямо, руки сцеплены перед собой, чтобы не дай бог не задребезжала цепочка между браслетами.

Человек в кресле поднял на меня глаза. Император. Он был не старым и не был жирным. Худое, аскетичное лицо с коротко подстриженной седеющей бородкой. Глаза цвета зимнего неба. Он рассматривал меня так же, как мой победитель — оценивающе, без интереса, но всё же немного по-другому. Тот смотрел на трофей. Этот — на проблему, которую принесли и поставили посреди его идеально убранного зала.

Молчание длилось минуту. Потом он заговорил, и голос у него был тихий, но отчётливый, резал тишину как лезвие:

— Так это и есть «дар» короля Ларона? Последний отпрыск Аэландрии?

— Так точно, ваше величество, — отозвался мой проводник, всё ещё согнувшись в три погибели.

Император медленно, как бы устало, закрыл глаза на секунду и снова открыл.

— Объясни ему, граф, что я не нужнаюсь в подобных дарах.

Во рту у меня пересохло. Я стояла, стиснув зубы, чувствуя, как по спине бежит холодок.

— Его величество король Ларон полагал, что такой дар подчеркнёт глубину вашего союза и… — начал граф.

— Я понимаю, что он полагал, — перебил Император. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержался на ошейнике, на браслетах. В его глазах не было ни жалости, ни вожделения. Только холодный расчёт и лёгкая, едва уловимая досада. — Он хотел сделать эффектный жест, переложив последствия на меня. Типично. Надоели уже эти подачки с намёком.

Он откинулся на спинку кресла, положив длинные, тонкие пальцы на подлокотники.

— У неё есть какие-то… умения? Полезные навыки? Или только родословная и дерзкий взгляд?

Я не выдержала.

— Я владею мечом, клинком и стратегией. Лучше, чем большинство твоих придворных щёголей, не сомневайся.

Граф вздрогнул. Стража у стен напряглась. А Император… он медленно поднял бровь.

— Воинственный дух. Как мило. И совершенно бесполезно в стенах дворца. — Он вздохнул. — Оставить её здесь — значит получить вечную головную боль, и постоянный повод для Ларона вмешиваться в мои дела, интересуясь «судьбой своего дара». Нет, благодарю.

Он помолчал, разглядывая меня, будто шахматную фигуру, которую нужно убрать с доски, но без скандала.

— Есть одно место, куда всё неудобное и не нужное при дворе отправляется годами. И, кажется, там как раз ценится всё дикое и воинственное. — Он повернул голову к графу. — Отправьте её к Арриону. Его диким землям будет под стать эта диковинная принцесса. Пусть разбирается.

К графу вернулся дар речи:

— Но, ваше величество, лорд Аррион… он может воспринять это как…

— Как что? — Голос Императора стал ледяным. — Как очередную обязанность, которую на него возлагает корона? Он к ним привык. Скажите ему, что это мой приказ. Теперь удалитесь. И уведите это.

Он махнул рукой в мою сторону, как отмахиваются от надоевшей мухи, и его взгляд уже скользнул куда-то в сторону, к каким-то бумагам на низком столике рядом.

Граф схватил меня за локоть — не грубо, но твёрдо — и повлёк прочь от возвышения. Я шла, почти не отдавая себе отчёта в движениях. В ушах гудело. «Отправьте её к Арриону. Его диким землям будет под стать…»

Меня не просто отринули. Меня выкинули как ненужную, обременительную вещь. Сначала подарок. Теперь — обуза для какого-то пограничного лорда. Граф тянул меня к выходу, а я, запрокинув голову, смотрела на уходящие ввысь холодные своды и давилась горьким, ядовитым хохотом, который рвался из горла.

Если я думала, что путь сюда был унизительным, то само прибытие на место стало каким-то свежим, новым уровнем издевательства судьбы. Столица была холодной, но вылизанной. Здесь же, на этих проклятых скалах, которые звались Границей, был просто первобытный хаос, обнесённый стеной.