— Со мной ничего не случится, пока ты рядом, — ответила я, прижимаясь к его теплой груди. — И это мой дом теперь. Мои люди. Моя проблема. Я не буду сидеть сложа руки, пока ты всё решаешь.

Он повернул меня к себе, его глаза искали что-то в моём лице.

— Ты удивительная, — прошептал он, и в его голосе прозвучало не только желание, но и то самое, новое уважение. — Совсем не та, кем казалась.

— И ты не тот, — улыбнулась я ему, проводя пальцем по его щеке

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, но поцелуй был прерван громким стуком в дверь. Торвин, без церемоний, вошёл внутрь.

— Лорд. Послание от наших на южной заставе. Караван из Имперума, который должен был везти продовольствие, развернулся на полпути. Уехал обратно. Поставки официально прекращены.

Пришло. Первый удар. Аррион лишь кивнул, его объятия вокруг меня стали немного крепче.

— Хорошо. Готовь всё к выезду. И, Торвин…

— Да, лорд?

— Пока нас не будет, крепость на тебе. Держи. Любой ценой.

Торвин ударил себя кулаком в грудь и вышел.

Аррион повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Была сосредоточенность. И вызов.

— Ну что, жена, — сказал он, и это слово прозвучало как клятва. — Пора показать моему брату, на что мы способны.

Я рассмеялась неожиданно звонко. Напряжение последних часов словно лопнуло, выпустив наружу этот сбивчивый, почти девичий смешок.

— Вообще-то, — сказала я, отстраняясь на полшага и глядя ему в глаза, — формально я ещё не твоя жена. Ты просто очень громко заявил об этом посланнику. Удар кулаком по столу не является законной печатью.

Он замер. Его брови медленно поползли вверх. Потом в его глазах зажёгся опасный, хищный огонёк.

— А-а-а, — протянул он. — Это ты насчёт формальностей?

— Я насчёт того, что твой брат, получив донесение, первым делом проверит действительно ли это так. И не найдя доказательств, объявит тебя невменяемым, а меня — своей законной собственностью, которую ты удерживаешь силой. И он будет прав.

Я говорила серьёзно, но на губах всё ещё играла улыбка. Это было странное удовольствие — подкидывать ему задачи, видеть, как его острый ум тут же начинает искать решение.

Он помолчал секунду, его взгляд скользнул по мне, потом по комнате, будто оценивая ресурсы.

— Это не проблема, — отрезал он наконец. — Сегодня сыграем свадьбу. До заката.

Я ахнула.

— Сегодня? Ты с ума сошёл? У нас три дня на подготовку к опасному пути, а ты…

— А я поставлю печать, которая будет весомее любой столичной, — перебил он, шагнув ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своём лице. Его руки легли мне на талию. — Печать, которую не оспорит никто. Здесь, на моей земле, перед моими людьми. И перед моими богами, если они есть. Ты будешь моей женой не на словах. По всем здешним обычаям. Самый короткий, но самый крепкий договор.

От его слов, от его уверенности у меня внутри всё сжалось. Это было безумие. Но в этом безумии была та самая железная правда, которая царила здесь, на Границе. Делай, а не говори.

— И как это выглядит, твой «самый короткий договор»? — прошептала я, уже чувствуя, как поддаюсь этой идее. Как она зажигает во мне что-то тёплое и трепетное.

— Очень просто, — он улыбнулся, настоящей, широкой, немного дикой улыбкой. — Ты выходишь ко всем в зал. Я говорю слова. Ты говоришь слова. Мы пьём из одной чаши. И всё. Потом я уношу тебя. И ставлю ту самую печать. Много раз.

«Много раз». От этих двух слов по спине побежали мурашки. Предвкушение сладкой, знакомой уже дрожи смешалось с волнением от нового, важного шага.

— Марта, — крикнул он, не отпуская меня. Дверь приоткрылась, и наша неугомонная хозяйка высунула голову. — Сегодня у нас свадьба, сделай всё, что нужно.

Марта не удивилась. Она лишь кивнула, её глаза блеснули.

— Поняла. Час, не больше.

И началось. Что творилось в крепости следующие несколько часов, словами не описать. Это была стихийная, бурная, искренняя суета. Кто-то побежал в погреба за самым крепким вином, что берегли на праздники. Кто-то начал стягивать длинные столы в один большой пиршественный. Гром и его подмастерья за полчаса выковали из остатков серебра два простых обручальных кольца. А Марта… Марта втащила меня в свою каморку, достала из сундука платье.

Оно было из плотной шерсти цвета тёмного вина, без излишеств, с длинными рукавами и высоким воротом, но покрой… покрой облегал талию и бёдра так, что я сама на себя не могла наглядеться. Она заплела мне волосы в сложную, но крепкую косу, вплетая в неё тонкую серебряную нить — «чтоб нечисть не сглазила».

— Готово, — сказала она наконец, отступив на шаг. В её глазах стояли слёзы, но она смахнула их тыльной стороной ладони. — Теперь ты наша. Официально. Не давай ему спуску, девочка.

Когда я вышла в зал, там уже собрались все, кто мог. Нарядные в меру своих возможностей. И Аррион. Он тоже сменил свою походную кожу на тёмно-серую, почти чёрную рубаху из тонкой шерсти и новые штаны. Он стоял у камина, и когда увидел меня, его взгляд стал таким тяжёлым и горячим, что я едва не споткнулась на ровном месте.

Торвин, исполнявший роль распорядителя, подал ему тяжёлую, резную деревянную чашу. Аррион взял её, наполнил мёдом из кувшина и сделал шаг ко мне.

Тишина стала абсолютной. Не было священника, не было длинных молитв. Были только мы, эти люди и гулкое пламя в очаге.

— Лесса, — сказал он, и его голос звучал непривычно громко и чётко в тишине. — Ты пришла сюда как пленница. Оказалась воином. Стала моим щитом и моим клинком. Сегодня я прошу тебя стать моей женой. Делить со мной хлеб и соль, тяготы и победы, эту землю и эту жизнь. Добровольно и навсегда. Да или нет?

Просто и без прикрас. Как и всё у него. В зале затаили дыхание. Я посмотрела на его лицо, на его напряжённые, ждущие глаза. И кивнула.

— Да.

Он поднёс чашу к моим губам. Я сделала глоток. Сладкий, густой, обжигающий мёд пошёл по жилам теплом. Потом он отпил сам, его глаза не отрывались от меня. Он вытер край чаши рукавом и протянул её Торвину.

— Свидетели. Выпейте за нас. И запомните. Она — моя. А я — её. Отныне и до конца.

Чаша пошла по кругу. Каждый отпивал, кивал, бормотал что-то вроде «согласны» или «да будет так». Потом Гром подал нам два серебряных кольца. Аррион надел мне кольцр на палец. Я, чуть дрожа, надела ему.

— Всё, — сказал Аррион, обводя взглядом зал. — Теперь пир. А мы… мы уходим.

Никто не возмутился. Наоборот, по залу прокатился одобрительный, понимающий гул. Он взял меня за руку и повёл к лестнице, ведущей в его — в наши — покои. Шум праздника остался внизу, приглушённый толстыми стенами.

Он запер дверь и обернулся. Мы стояли посреди комнаты, и теперь напряжение было другого рода. Торжественное. Ожидающее.

— Ну вот, — прошептал он, снимая с моих плеч плащ, который мне накинули на выходе. — Теперь всё по-честному.

— Да, — ответила я, мои пальцы сами потянулись к застёжкам на его рубахе. — По-честному.

На этот раз не было спешки отчаяния, не было яростного, мгновенного голода, как в первую ночь здесь. Было… осознание. Каждое движение было значимым. Каждое прикосновение — клятвой.

Мы раздевали друг друга медленно. Его руки скользили по шерсти моего платья, находя шнуровку на спине. Он развязал её, и ткань с мягким шуршанием сползла на пол. Под ним не было ничего. Только я. Он замер, глядя, и из его груди вырвался глубокий, сдавленный звук, похожий на стон. Большие ладони обхватили мою талию, поднялись к груди, большие пальцы провели по соскам, уже твёрдым от желания и волнения.

— Ты невероятна, — прошептал он, и его губы опустились на моё плечо, оставляя влажный, горячий след.

Мы двигались к кровати, сплетённые в поцелуе, который был сладким и глубоким. Он уложил меня на простыни, его тело легло сверху, но он опирался на локти, не давя всей тяжестью.