Филипп потрясенно смотрел на постояльца Риты, переводя взгляд с его изумрудных глаз на безупречно скульптурные черты лица:

— Вы хотите сказать, что это не линзы?

— Это глаза, подаренные мне вами, создатель, — наконец заговорил Кэссиан. И по тому, как прозвучал его певучий голос, по серьезности его лица, по реакции Филиппа на этот звук стало ясно: дополнительных доказательств не требовалось.

— Боже… Это действительно он. Мой Кэссиан. Но… в моей книге он ведь даже не был главным героем! Он и вся его семья — это просто детально прописанная массовка в третьем томе… Не понимаю, почему выбрался именно он. Может, потому что его история была не закончена. Но я и не собирался ее завершать, он должен был просто… быть.

"Зато в моей жизни он — самый главный герой", — мысленно ответила Рита, и внутри нее разлилось удивительное, гордое тепло. Она даже не устыдилась этой внезапной мысли.

— Филипп, я очень прошу вас, — тихо сказала она. — Восстановите рукопись. Скверна постоянно разлагает его, он одной ногой в небытии, и держится только за счет упоминаний в отзывах и рецензиях, да на моей… об этом потом. Но только умоляю: ничего не меняйте в Кэссиане. Оставьте его точно таким, каким он был в ваших первых черновиках.

Автор долго молчал, переваривая услышанное, а затем вдруг слабо улыбнулся:

— Знаете… Я так долго думал тогда над одной важной деталью и даже хотел все изменить. Стоило ли давать им возможность принимать человеческий облик, ведь мои д…

— Господин создатель! — Кэссиан вскочил, его руки дрожали, голос дрожал, — Прошу вас, все же дайте мне одну силу, коей я раньше не имел.

— Ты что, с ума сошел? Не нагловато ли? — вдруг поразилась Рита.

— Какую? — с той самой, отеческой улыбкой, которую было невозможно не распознать, спросил Филипп.

— Дайте мне возможность рассказать… показать ей все самому. Для меня нет ничего важнее, чем дать ей возможность узнать меня настоящего. Чтобы моя сущность, моя судьба, моя жизнь… не сводились к одному пугающему слову в ее глазах.

— Что ж, тогда прошу ко мне в гости. Вы подождете, и я впишу это изменение, а заодно заново постараюсь в точности описать тебя, и тогда ты сразу сможешь ей все показать. Я же вижу, что девушка не выдержит ожидания.

Рита стояла на кухне маленькой однокомнатной квартиры, рядом с ней нервно топтался и кусал ногти Кэссиан. Крошечное помещение пропахло остывшим кофе и сигаретным дымом, явно въевшимся в обои. На плите — сковорода с засохшими остатками яичницы, которая стояла там не первый день. Раковина забита грязной посудой: чашки с бурыми разводами, ложки, тарелка с окаменевшими крошками хлеба.

Стол завален — пустые пачки от сигарет, скомканные чеки, пепельница, полная окурков, рядом начатая бутылка дешевого виски без пробки. На подоконнике — засохший кактус. На дверце холодильника — пожелтевший стикер с чьим-то номером телефона.

Свет от голой лампочки под потолком безжалостно высвечивал грязь на полу и трещину в кафеле у плиты. Занавеска на окне была задернута наглухо — солнце явно сюда не заглядывало давно.

Но взгляды молодых людей были устремлены на руки творца. Филипп бешено долбил по клавиатуре, пару раз случайно отхлебнув из кружки, в кружке был давно остывший и, возможно, даже не сегодняшний кофе. Рите хотелось сделать ему новый напиток, но она боялась не то что двигаться — даже дышать. Она периодически бросала взгляды на Кэссиана, и все места, где только-только начинала зарождаться скверна, становились чистыми, полными силы. Без ее участия.

— Что ж — автор откинулся на спинку скрипучего стула, — Кэссиан, можешь пройти на балкон с Ритой. Ты способен все ей показать, и теперь знаешь, как.

Огни города украли почти весь свет с неба, но Рита, не отрываясь, следила за светом его глаз. Он нервно сглотнул и взглянул на Риту, устремив на нее свои изумрудные глаза, в глубине которых сейчас не было прежней настороженности — только тихая, обнаженная уязвимость.

— Ты хочешь знать, кто я в той истории, Рита? — тихо, с певучей и немного торжественной интонацией прошептал он. — Позволь мне показать тебе. Но я прошу тебя, не бойся меня. Я все тот же, кого ты узнала в этом мире.

Он сделал несмелый шаг вперед, его плечи на секунду напряглись, а затем он медленно протянул свои ладони к ее лицу. Рита не шевельнулась. Когда его теплые пальцы бережно легли на ее виски, по телу девушки пробежала мягкая, изумрудно-золотистая волна. Физический мир балкона, голый бетон под ногами, шум проезжающих машин — начал медленно растворяться, плавясь, словно воск на огне. Рита закрыла глаза, доверяясь этому теплу, и ее сознание плавно соскользнуло в бездонную глубину чужих воспоминаний.

Первым, что она почувствовала, был резкий, удушливый запах горячей серы, нагретого камня и старого, векового золота. Вокруг царил влажный полумрак огромной пещеры, стены которой слабо мерцали от тепла, исходящего из глубин земли.

Рита увидела яйцо — огромное, переливчатое, усыпанное изумрудной крошкой и точками золота. С глухим, сухим треском скорлупа раскололась, и наружу нелепо вывалился крошечный, мокрый дракончик. Его зеленые чешуйки с золотистым отливом на кончиках были еще мягкими. Малыш забавно чихнул, судорожно вздохнул и внезапно срыгнул крошечное облачко желтого пламени, тут же испачкав свою грудку черной сажей и пеплом. Он жалобно пискнул, теряясь в огромном пространстве. Но в ту же секунду над ним склонилась колоссальная, невероятно красивая изумрудная дракониха. Даже ее глаз был больше всего тельца малыша, в ее огромных фиолетовых радужках светилась бесконечная материнская нежность. Она бережно, теплой и шершавой чешуйчатой лапой придвинула его к себе и принялась аккуратно вылизывать его испачканную грудку, убирая пепел.

Картинка мигнула, омытая солнечным светом. Теперь Рита оказалась в доме посреди бескрайнего горного луга, благоухающего сочной травой, дикой мятой и озоном.

Маленький ребенок — лет двух, не больше — делал свои первые, неуверенные шаги по ровной каменной террасе. У него были те самые, удивительные изумрудные глаза с золотистыми крапинками, которые Рита теперь узнала бы из тысячи. Малыш забавно покачивался, раскинув ручки для равновесия. Рядом с ним, едва сдерживая дыхание от волнения, застыли двое — высокий, широкоплечий мужчина в тяжелом плаще и статная, удивительно красивая женщина со светлыми, отливающими зеленью волосами и фиолетовыми глазами. От них обоих исходила настолько мощная, древняя аура силы, что воздух вокруг них слабо вибрировал. Малыш споткнулся о мелкий камешек, но мужчина мгновенно подхватил его под мышки, поднимая в воздух и весело кружа. Родители счастливо рассмеялись — этот смех прозвучал как перелив серебряных колокольчиков, — а затем нежно обняли друг друга, наблюдая за своим маленьким чудом.

Пространство снова пришло в движение, закружившись холодным горным ветром. Рита оказалась на самом краю головокружительного, отвесного обрыва. Внизу, в сизой дымке, шумела река, а над головой высились суровые заснеженные пики.

Теперь мальчику было около восьми лет. Он стоял на уступе скалы в своем человеческом обличии, восторженно глядя на старшего брата — высокого крепкого юношу. С более высокого уступа за ними наблюдали отец и мать.

Брат подмигнул, разбежался и без колебаний прыгнул прямо в зияющую бездну. На секунду его человеческая фигура скрылась в тумане, но уже в следующее мгновение из ущелья с оглушительным, победным ревом взмыл великолепный алый дракон, чья чешуя горела на солнце, словно расплавленный рубин.

Маленький Кэссиан затаил дыхание, разбежался и повторил прыжок. Но его превращение вышло нелепым, суетливым. Вместо грациозного полета над пропастью появился кругленький изумрудный дракончик с редкими золотистыми чешуйками, который слишком часто и панически хлопал неокрепшими крыльями, тщетно пытаясь поймать потоки воздуха. Он быстро устал, его крылья отяжелели, и он начал стремительно снижаться, теряя высоту. Рита ощутила страх, который ледяной иглой пронзил разум мальчика. Но в ту же секунду снизу бесшумно вынырнул старший брат. Его широкая алая спина оказалась ровно под мальчиком. Малыш мягко опустился на теплые чешуйчатые лопатки брата. Немного передохнув на спине брата, мальчик снова расправил крылья и поднялся в воздух. Дальше они летели вместе — младший брат парил всего в нескольких метрах над спиной старшего, уже более уверенно ловя ветер, зная, что его в любой момент подхватят и не дадут упасть.