— Я… да, есть… новое средство, — выдавила Рита, судорожно сочиняя ложь. — Пробую вот. На нем. И мы перед этим в больницу ездили, там профессионально все сделали, помазали чем нужно.

— Хорошая клиника и хорошее средство, — заключила баба Зина. — Дорого все, поди. Тратишь деньги на мо… этого оболтуса. Ну, пойду я. — И уже за калиткой, оглянувшись на шорох у забора, охнула: — Тьфу ты, батюшки. Гляди-ка, и Алевтинкин прохвост тут как тут. Даже ее кота ютишь, святая душа. Ох, Ритка, всех ты приваживаешь, всех…

И ушла, качая головой, в темноту, к своему дому, где горело единственное на всю улицу желтое окно.

А у забора действительно происходило привычное: из подкопа, кряхтя, выдавливался Маркиз. Дымчатый, необъятный, он вылез, отряхнулся, прошел немного, огляделся — и первым делом посмотрел обратно, через дорогу, на темные окна хозяйкиного дома, убедился, что антенна хозяйки смотрит в другую сторону, словно антенна на крыше могла за ним следить. Рита, впрочем, давно подозревала, что Алевтина Генриховна прекрасно знает и про подкоп, и про маршруты своего кота. Все все знали. Такова была природа этой улицы.

Точнее нет. Теперь, с этого вечера, точно все, абсолютно все, знали.

Девушка бросила полный негодования взгляд на дом с антенной.

Убедившись в безопасности, Маркиз потрусил деловито, привычно в сторону мисок. А точнее, к миске Джоконды: у него были устоявшиеся вкусы, и он точно помнил, где еда его ждала.

— Здравствуйте, — улыбнулась ему Рита. — Проходите. У нас сегодня по меню то же, что вчера.

Маркиз прошел мимо нее, не удостоив взглядом.

Только вот миска Джоконды была пуста — кошка теперь с удовольствием ест свою порцию полностью. Маркиз остановился над ней и уставился на пустое дно с недоумением ревизора, обнаружившего недостачу. Рита вздохнула, взяла осиротевшую миску Куско и сходила в дом, к холодильнику. Там, занимая почти все пространство — одну полку давно пришлось убрать, — стояла кастрюля с едой для подопечных. Посмотрела на кашу и покачав головой все же решила что для кота пищу жирновата. Она наложила ему немного кошачьего корма — не Джокондиного лечебного, но приличного.

Маркиз посмотрел на нее недоверчиво, сервис в этом заведении никогда еще не был столь персонализированным, но голод победил, и он приступил.

И тут Рита посмотрела на него по-новому. Усилием. Вглубь.

Кости светились почти все — тускло, натужно, красным, — что было немудрено: таскать на себе такой вес не выдержит ни один кошачий скелет. А то, что тлело в боку, — это явно печень — тлело нехорошим, плотным светом.

— Да чем же она тебя кормит… — пробормотала Рита, осторожно опускаясь рядом на корточки.

Она погладила его — медленно, по дымчатой спине, и золотой свет ярко осветил двор, потек в натруженные кости, в измученную печень. Маркиз на секунду перестал жевать, прислушался к чему-то внутри себя, издал утробный недоуменный звук и продолжил есть с удвоенной скоростью.

— Только это, увы, временное решение, — сказала ему Рита серьезно, словно кот мог понять. — Печень я тебе подлатала, и косточки, но с таким весом все вернется. Тебе надо худеть, гражданин. И вот что еще, ешь лучше только тут. Не знаю, какой дрянью тебя кормит Генриховна, но, судя по печени, весу и голодному состоянию — точно дрянью. Из самых дешевых. Со вкусом, извините, картона.

Маркиз доел, вылизал миску до блеска, посмотрел на Риту долгим желтым взглядом — и впервые за всю историю их знакомства коротко, хрипло муркнул. После чего с достоинством удалился в подкоп.

— Не обольщайся, — раздалось с крыльца. Клеопатра сидела на верхней ступеньке, облитая лунным светом. — Это он не тебя поблагодарил, а миску.

— Завидуешь.

— Я? Богиня не завидует существу в форме пуфика. Тем более у меня сегодня был тунец, а не собачий паек. Я констатирую.

— Ревнуешь?

Кошка промолчала и молча удалилась в дом через приоткрытую форточку.

Лера приехала почти в десять — фары ее Матиза мазнули по забору, хлопнула дверца, и через двор простучали решительные шаги человека, который весь день копил вопросы. Настолько серьезные вопросы, что не жалко сил после тяжелого дня на такую позднюю поездку.

— Так, — сказала она с порога вместо приветствия. — Рассказывай. Что за история с объявлениями? Ты же понимаешь, что когда люди приедут за "здоровой кошкой" и увидят слепую Джоконду с ее желудком…и уж тем более с ее глазами…

— Лер. Моя кошка Клеопатра… В общем, все началось с нее.

— …это подрыв доверия, это отказы, это черный список у зоозащитников, я уже молчу про…

— Лер. Пойдем. Я не знаю, как об этом говорить вслух, я сама до сих пор не приняла происходящее. Проще показать.

Рита взяла ее за рукав и повела через темный двор, к вольеру сиамской кошки. Ночь стояла теплая, стрекучая; лунный свет лежал на дорожке белыми косыми клетками, и в кошачьих вольерах то тут, то там вспыхивали зеленью любопытные глаза.

По дороге Рита оглянулась на Клеопатру, следовавшую за ними державным шагом.

— Поможешь объяснить?

Клеопатра молча посмотрела на нее, посмотрела на Леру, которая открыла было рот увидев, что Рита пытается разговаривать с кошкой, но закрыла, видимо, решив, что с сумасшедшими не спорят. Богиня же с демонстративным безразличием уселась посреди дорожки, обернула лапы хвостом и уставилась в пространство с видом самой обычной, самой заурядной, абсолютно бессловесной кошки. Мраморное изваяние "Кошка на даче. Ничего не знаю. Говорить не умею."

— Предательница, — шепнула Рита.

Изваяние даже ухом не повело.

У вольера с пеньком Рита остановилась и щелкнула выключателем — сверху зажглась лампочка, желтая, в рое ошалевшей мошкары.

— Смотри сама.

Джоконда уже спала, но почувствовав гостей, потянулась и изящно, точно, прыгнула на свой пенек. Кошка посмотрела на Клеопатру, фирменно осуждающе, словно понимала, что абиссинка только что оставила Риту саму разбираться с проблемами, потом обернулась на людей, не на звук, как всегда было до этого, чуть промахиваясь мордой мимо собеседника, а точно, глаза в глаза. Посмотрела на Риту. Потом перевела взгляд на Леру осмысленно, последовательно, сверху вниз, как оглядывают нового человека, медленно моргнула, вновь открыла прекрасные глаза глубокого синего цвета. Потом заметила мечущуюся вокруг лампочки мошкару — и повела головой за одной особенно жирной мошкой. Туда. Сюда. Туда. Сюда.

Слепые кошки так не делают.

Лера стояла у сетки, не шевелясь. Она смотрела на Джоконду, и Рита почти слышала, как в голове у будущего ветеринара с грохотом рушатся: третий курс, учебник офтальмологии и материалистическая картина мира.

— Она… — Лера сглотнула. — Рит. Она следит за мошкой. У нее хрусталики были… я же сама смотрела, там же… это же необратимо, так не бывает. Я видела ее анализы, я видела ее глаза! Это… как?..

Лера смотрела на зрячую Джоконду и немела. Не могла связать и пары слов. Ее лицо бледнело в лунном свете. Она повернулась к Рите и открыла было рот, чтобы задать главный вопрос. Но закрыла, вновь перевела взгляд на Джоконду.

И тут снизу, от дорожки, раздался голос. Низкий, бархатный, с ленцой и совершенно отчетливой усмешкой.

— И да. Она не сумасшедшая. Я действительно говорю. Просто не захотела объяснять то, что нужно понять, увидев.

Лера очень медленно опустила взгляд. Студентка ветеринарного боялась произнести даже звук. Казалось, что она забыла, как дышать. Рита полностью понимала ее состояние, не вмешивалась. А чего вмешиваться-то? Это надо прожить самостоятельно.

Клеопатра сидела в круге желтого света, распустив свой легкий, мерцающий ореол, элегантно обернув хвост вокруг лап, и смотрела на Леру снизу вверх золотыми — теперь уже нескрываемо, откровенно золотыми — глазами.

— Добрый вечер, дитя, — сказала богиня. — Присядь. Вон ведро перевернутое, оно чистое. Разговор будет из тех, которые сидя.

Лера тут же подчинилась, только вот села мимо ведра.