Рита кивнула и поплелась на кассу. Деньги на счету, еще вчера казавшиеся почти богатством, таяли со скоростью света — не фигурально, а буквально. Было пятнадцать двести, после аптеки для Жучки — одиннадцать с копейками, теперь останется лишь шесть четыреста. А впереди платеж по кредиту, и дегельминтизация на всю ораву, и…
— Результаты завтра к вечеру, — сообщил мужчина, неся Джоконду в процедурную. Помолчал и добавил, не оборачиваясь, обращаясь к девушке за стойкой — За осмотр сегодня не пробиваем, у меня акция. Пятница.
— У вас каждый раз акция, — не выдержала благодарная Рита.
— Удачно попадаете, — согласился Сергей Палыч.
На обратном пути Пежо сошел с ума.
Началось с того, что дребезжание переехало из подвески куда-то под капот и сменило тональность — с "что-то не то" на "что-то опасно не то". Потом машину начало вести на разгоне. Потом под капотом что-то отчетливо, злобно застучало — так, что Джоконда в переноске прервала монолог и прислушалась.
— Нет-нет-нет, — Рита вцепилась в руль. — Милый. Хороший. Восемь километров. Семь. Ну пожалуйста.
Пежо стучал, дергался, но ехал — из последних малиновых сил. До мастерской на выезде из города он дотянул на честном слове. И заглох прямо у ворот, испустив финальный звук, похожий на вздох Жучки.
Ворота были открыты. До Риты донесся запах резины, железа и крепкого чая, взвизгивал гайковерт. Девушка чихнула, стандартная реакция организма Риты на резкие химические запахи. Навстречу, вытирая руки тряпкой, уже шел Денис Сергеевич. Девушка выдохнула с облегчением: его смена. Повезло.
— О! Малиновая беда тут как тут! — воскликнул он, оглядывая дымящееся недоразумение. — Знакомый пациент. Что на этот раз?
— Стучит. Дергается. Умирает, кажется.
— Умирает он у тебя с прошлой осени, а бегает шустрее новых, — мастер открыл капот, наклонился, и лицо его приобрело то особое выражение, с которым врачи смотрят снимки. — Ага. Ну, понятно. Жить будет, но деталь менять надо. Есть у меня такая деталь, б/у, но живая. Поставлю — за часок успею.
— Сколько с меня?
— За деталь — четыреста. А работа… — он взглянул на переноску, из которой Джоконда как раз возобновила обличительный монолог, — а работа — с меня. Кристинка, кстати, завтра к тебе собралась, на день открытых дверей. Полы, говорит, поеду мыть и котов показывать.
Пока он копался под капотом, Рита смотрела, как играют блики на инструментах. Вспомнила историю своей связи с этим местом. Год назад волонтерка привезла Рите шпица — ухоженного, с ошейником, но без адресника, найденного на остановке. Рита тогда сопротивлялась до последнего — она кошатница, собак берет только в крайности, когда сама подберет или когда подкинут под забор, как Зевса. Но ей прислали фото — и с фотографии на нее смотрели два черных отчаянных глаза существа, которое потеряло весь свой мир на одной остановке. Рита сжалилась. Взяла на передержку, обклеила объявлениями весь район и половину интернета: где найден, приметы, фото. Желающих "забрать породистенького" набежало море — это тебе не трехлапый кот или слепая кошка, и каждому Рита вежливо отказывала, потому что знала — пес не брошенный. Пес потерянный. А потерянных ждут дома.
Через пять дней приехали Денис Сергеевич с дочкой Кристиной — с документами, с фотографиями, с дрожащими руками. Шпица звали Кеша. И Кеша, услышав их голоса еще от калитки, закрутился в вольере волчком, а потом визжал, плакал и целовал обоих так, что никаких документов, в общем-то, уже не требовалось.
А потом Рита однажды заехала с очередной поломкой в первую попавшуюся мастерскую — и увидела там Дениса Сергеевича. Он молча все осмотрел, молча все починил и на вопрос "сколько" так на нее взглянул, что вопрос увял сам. С тех пор она ездила только сюда, ремонт ей делали по самым низким ценам и почти всегда брали только за детали. Кристина стала приезжать волонтерить. А Кеша, судя по фотографиям в соцсетях, обзавелся зимним комбинезоном с Микки Маусом и личным креслом у окна.
— Погуляй немного, — сказал Денис Сергеевич, закатывая рукава. — Вон, в тенечке лавка. Кошке своей водички налей, жара.
* * *
Домой Рита вернулась после обеда — на починенном, присмиревшем Пежо, с Джокондой, исчерпавшей монолог, и с твердым намерением сварить кашу, доесть грибы и лечь пораньше. Но у калитки ее ждали.
Алевтина Генриховна стояла посреди улицы в леопардовом халате, с блокнотиком наперевес, и по ее позе было ясно, что ждет давно и накопила немало своего "ценного мнения".
— Опять возите! — начала она без предисловий, едва Рита вышла из машины. — Туда-сюда, туда-сюда! Зараза одна от вашего зверинца! У меня, между прочим, давление!
— Добрый день, Алевтина Генриховна, — сказала Рита ровно, доставая переноску, открывая свою калитку. — Возила кошку к врачу. Врачи, прививки, документы — все как вы любите. Все по правилам.
— Я люблю тишину и порядок! — блокнотик взметнулся к небу, как вещественное доказательство. — Завтра опять понаедут! Машины, люди чужие, топот! Я все записываю! Все в область пойдет!
Рита вздохнула — не демонстративно, а по-настоящему, от усталости. Она обвела взглядом улицу — длинную, пустую, сонную улицу Первую Садовую, на которой в этот будний августовский день не было ни души. В их СНТ числились сотни домов, но постоянно, круглый год, жили дай бог двадцать семей. А на этой улице — только трое: она, баба Зина и вот, собственно, Алевтина Генриховна, живущая на противоположной стороне. Их калитки разделяла дорога, на которой могли спокойно развернуться две фуры за раз. Остальные участки стояли закрытыми, оживая по выходным, да в сезон посадок. Казалось бы — живи и радуйся спокойствию, места всем хватит. Но нет, всего три постоянных жителя, и из них один пишет жалобы на второго, пока кот первого…
Кстати, о коте.
Пока хозяйка набирала высоту, ее дымчатый шарикообразный Маркиз деловито приблизился к свежевыкопанному лазу под забором Риты. Лаз был его собственным инженерным проектом двухнедельной давности. Уже на участке Риты он прошествовал вдоль кошачьих вольеров, выбрал крайний, уселся вплотную к сетке и, просунув лапу в ячейку, начал таскать недоеденный корм из миски Джоконды. Прямо лапой. Через сетку. С мастерством, отточенным явно не за один день. Обитатель соседнего вольера, флегматичный кот Пельмень, наблюдал за грабежом с философским интересом, даже не мысля о том, чтобы встать.
— …и запах! — гремела тем временем Алевтина Генриховна. — Мой Маркизик из-за вашего запаха аппетит потерял! Худеет!
Рита посмотрела на "худеющего" Маркиза. Маркиз как раз выудил из миски особо крупную корминку и уронил ее себе под грудь — необъятную и отбрасывающую самостоятельную тень.
— Алевтина Генриховна, — сказала Рита проникновенно, — а вы обернитесь, посмотрите, что у меня около вольера происходит.
— Что мне оборачиваться, я и так все… — Алевтина обернулась.
Пауза вышла звенящая. Было слышно, как где-то далеко тарахтит мотоблок и как хрустит корм в пасти Маркиза — тот на публику не отвлекался.
— Он… — Алевтина Генриховна набрала воздуха. — Это вы его приманиваете! Специально! Кормом своим!
— Конечно, — согласилась Рита устало. — Я, знаете, ночами не сплю — думаю, как бы мне вашего кота откормить до формы шара. Это мой коварный план по захвату улицы.
Алевтина Генриховна захлопнула блокнотик, без спросу влетела на участок Риты, сгребла Маркиза — тот взвыл, но корм из пасти не выронил — и удалилась через дорогу, гремя на ходу чем-то про "управу" и "попомните". Лаз под забором подмигивал своей полезностью для бесполезных. Рита посмотрела на него и решила не закапывать. Без толку. Инженерная мысль всегда найдет дорогу к чужой миске.
С крыльца за этим действием наблюдала Клеопатра. Она провожала Маркиза взглядом, полным такого ледяного аристократического презрения, что воздух вдоль его траектории, кажется, слегка похолодал. Плебей. Ест из чужих мисок. Позор сословия.
