Ночами он спал теперь подолгу, и я вместе с ним. Я отсыпалась за два года, будто не могла привыкнуть, что можно спать, не держа одно ухо востро.

Утром пришло письмо от отца.

Лотта подала мне его с подноса, и по одному наклону букв на конверте я поняла, от кого оно. Вскрывала не дыша. Ответ на мои семь строк ехал долго, я успела насочинять себе всякого.

«Получил. Живы, и слава небу, остальное переживём. Про суд знаю всё, газеты у нас теперь читают вслух на площади. Не пиши мне, что ты знаешь, что делаешь. Это я уже слышал. Напиши, когда можно приехать, и учти, что терпеть я буду недолго, я старый, мне положено. Фелма ревёт и шлёт мальчику вот это. Она вышивала, я не вмешивался. Твой отец».

В конверте лежал лоскут полотна, а на нём, крестиком, старательно и криво, был вышит охранный знак. Красными нитками, деревенский, из тех, что висят над колыбелями от дурного глаза.

«Терпеть я буду недолго, я старый, мне положено».

Я перечитала эту строку раз десять. В ней был весь отец. Он не спрашивал, чей ребёнок. Не спрашивал, как я дошла до свидетельского места и что теперь будет. Он спрашивал, когда можно приехать обнять внука. Остальное, по его разумению, было делом поправимым, раз мы живы.

Я сидела с этим лоскутом долго. Потом отнесла его в детскую и приколола изнутри к пологу колыбели, где никто чужой не увидит. Пусть висит. В этом доме хватало караулов, но от дурного глаза у них выучки не было.

А про господина я в те же дни узнала одну вещь, случайно, через Лотту.

Она гладила пелёнки и болтала, по обыкновению, обо всём подряд. О том, что Гриза печёт к воскресенью пирог с вишней. О том, что Пит выиграл у конюха соседского имения спор про жеребца. И между вишней и жеребцом, не меняя голоса, выложила, что господин каждый вечер, воротясь, первым делом спрашивает у Марты, спал ли мальчик днём и как ел.

— Каждый вечер? — спросила я, не отрываясь от шитья.

— Каждый-каждый. Марта уже докладывает, как по службе. Утром сколько, днём сколько, что зубик идёт. Он слушает и кивает. А вчера спросил, отчего мальчик кричал в обед, Марта говорит, зубик, а он говорит, пусть лекарь смотрит. Лекарь теперь будет ездить, вот увидите.

Я шила и молчала. Он ни разу не зашёл в детскую. Ни разу не спросил у меня. Но каждый вечер, в сапогах, с дороги, он первым делом спрашивал у экономки, как ел мой сын.

Нести список вниз после этого легче не стало. Скорее наоборот.

Пошла я в четверг, после обеда.

Марта, выдав мне Тео с рук на руки после дневного сна, оглядела нас обоих и посоветовала идти как есть, с мальчиком.

— С дитём сподручнее, миледи. Под дитё любой разговор мягче стелется.

— Это военная хитрость, Марта?

— Это бабья мудрость. — Она поправила Тео чепчик. — Идите, пока спит господин у себя, в смысле, у себя в бумагах. К вечеру опять уедет.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучала о косяк, услышала «да» и вошла.

Кабинет у него и в собственном доме был казённый. Стол, бумаги стопками, карта на стене, только эта карта была не провинции, а всех трёх округов, и булавок в ней стало больше. Он сидел за столом, писал и головы не поднял, пока я не дошла до середины комнаты. Потом поднял.

Посмотрел на меня. На Тео у меня на руках. Отложил перо.

— Слушаю.

— Марта передала, что о нуждах мальчика говорить с вами. — Я протянула список. — Здесь всё написано. Ничего срочного.

Он взял лист и прочитал. Читал так долго, будто строк там было сорок, а строки там были такие: тёплое на осень, пеленки, погремушка взамен испорченной, лекарь, чтобы посмотреть зуб.

— Лекарь будет ездить со следующей недели. Дважды, по вторникам и пятницам. — Он положил список перед собой и разгладил ладонью. — Портного я пришлю, снимет мерки. Игрушки закажите сами, у Марты есть человек в городе, он возит. Что ещё.

— Всё, благодарю.

— Деньги на мальчика лежат у Марты, без счёта. Берите, сколько нужно.

Я кивнула. Для себя я в список не вписала ничего, и он это, конечно, увидел. Список на четыре строки, и все четыре про ребёнка. Он посмотрел на меня поверх листа.

— Вам самой что-нибудь нужно?

— Нет, благодарю.

— Портниха, книги, выезд в храм под охраной. — Он перечислял скучно, по пунктам, будто зачитывал довольствие. — Скажете Марте, когда понадобится.

— Благодарю. Пока ничего.

— Как знаете. — Он вернул мне список движением по столу. — Это всё?

Это было всё. Список кончился, разговор кончился, надо было разворачиваться и уходить, но я поняла, что стою и не разворачиваюсь. Вопросов у меня было много, и все не про погремушки. Что с Корнелией. Когда казнь. Сколько нам жить за этой стеной. Кто я в этом доме. Ни один из них я задать не могла, все они упирались в пилюлю, растёртую в пыль на полу чужой детской.

— Ваша светлость…

Договорить мне не дал Тео.

Он проснулся у меня на руках, поворочал головой и уставился на хозяина кабинета. Изучил. А потом потянулся вперёд всем телом, так, что я едва перехватила, и обеими руками поймал его руку, лежавшую на краю стола. Поймал и вцепился в палец. Крепко так, по-хозяйски.

Нарочно. Не рефлексом новорождённого, из тех, что хватают всё подряд. Он тянулся именно к этой руке, и я стояла и смотрела, и сердце у меня стучало где-то в горле.

В ночь его рождения я пообещала себе, что нарочно он начнёт хватать через полгода. Он справился к четырём месяцам. Мой сын всегда торопился жить, я знала это лучше всех на свете.

Дориан де Варг сидел неподвижно. Он смотрел на маленькие пальцы, сомкнутые на его одном, и не пытался освободиться, и лицо у него было такое, будто под рукой у него сработала ловушка, которую он сам же и расставил, только забыл где.

Тео сказал что-то на своём языке, требовательное, и дёрнул палец на себя.

— Стльный, — сказал Дориан.

И больше ничего. Руку он не отнял. Они сидели так, дракон и мой сын, один держал, другой позволял держать, и я боялась пошевелиться, будто от любого моего движения это могло кончиться.

Всё решил сам Тео. Подержал, потерял интерес, разжал пальцы и полез ко мне за пазуху, потому что проснулся окончательно и вспомнил о главном. Я перехватила его удобнее и отступила на шаг.

— Простите. Он теперь до всего дотягивается.

— Вижу.

Дориан согнул и разогнул палец, который только что держали, посмотрел на него, как смотрел на пилюлю в детской, будто вещь вела себя не по правилам. Потом взял перо, придвинул бумагу и сказал, не поднимая головы:

— По вторникам и пятницам, когда лекаря, приносите его сюда после осмотра. Я хочу знать сам, а не с чужих слов.

— Хорошо.

— Всё.

Я вышла и закрыла дверь, и уже в коридоре поняла, что улыбаюсь. Согнала улыбку, но она вернулась.

За ужином Марта поставила передо мной тарелку и не удержалась:

— Ну? Укусил?

— Нет.

— А я говорила. — Она разложила приборы, довольная, как после удавшейся ярмарки. — Лекаря ждать во вторник. Портной уже писал, приедет с образцами. А про деньги он вам сказал? Без счёта, слыхали? Я тридцать лет тут, он на новую крышу дозволение неделю думал. А тут без счёта.

— Марта.

— Молчу, молчу. — Она ушла к буфету и загремела там посудой, и по спине её было видно, что молчать она будет недолго и не всерьёз.

Во вторник приехал лекарь.

Молодой, городской, из новых, с чистыми руками и без важности. Тео он осмотрел весело и ловко, пощёлкал перед ним пальцами, посветил в рот, помял живот, объявил, что мальчик здоров, как жеребёнок, зуб идёт второй, а орёт он не от зубов, а от характера, и характер тоже здоров.

После осмотра я понесла Тео вниз, как было велено.

В кабинете Дориан выслушал меня стоя, у стола, не перебивая. Про зуб, про жеребёнка, про характер. Кивнул.

На столе у него, между чернильницей и стопкой донесений, лежала погремушка. Новая, деревянная, с гладкой ручкой, из городской лавки. Третья строка моего списка, только в списке я просила простую, а эта была с резьбой.