Я заставлю его желать это тело, эту оболочку, в которую он так отчаянно хотел верить. Я буду водить его за нос, сводить с ума, играть на его чувстве вины и его похоти. А потом, когда он будет у моих ног, я уничтожу его. И исчезну. Навсегда.

Пора начинать.

— Элара! — мой новый голос, низкий и мелодичный, звучит непривычно властно.

Испуганная служанка проскальзывает в комнату, как мышь.

Ее глаза мечутся по сторонам, боясь встретиться с моими. В ее руках поднос с ритуальными ингредиентами, которые она, очевидно, приносит по утрам по привычке.

— Мне не нужны артефакты, — говорю я, стараясь смягчить голос. — Принеси мне обычный ромашковый чай.

Элара застывает на месте. Ее лицо белеет, в глазах плещется панический ужас.

Она ждет наказания за то, что не угадала желание госпожи.

Эта ведьма, должно быть, была настоящим чудовищем.

— Не бойся, — добавляю я еще мягче. — Просто… принеси чай. И… расскажи мне, что происходит во дворце. Я столько дней пролежала в беспамятстве.

Служанка вздрагивает от несвойственной Лиран доброты. Она кивает и почти бегом скрывается за дверью.

Моя игра началась, и первой пешкой в ней станет эта запуганная девушка.

Когда она возвращается с чашкой дымящегося чая, я задаю вопросы. Осторожно, издалека. О настроении Императора, о перешептываниях в коридорах. А потом, как бы невзначай, о генерале.

— Он… он очень страдает, госпожа, — лепечет Элара, не смея поднять на меня глаз. — Все говорят, он почернел от горя.

— Горя? — язвительно переспрашиваю я, но тут же осекаюсь, видя, как она съеживается. — Я имею в виду… конечно. Но он ведь не один. У него есть… мы.

Я намеренно делаю паузу, давая ей возможность вставить свою реплику.

— Да, госпожа, но… генерал так холоден к вам, — выпаливает она на одном дыхании, словно боясь, что ее прервут. — Он… он ведь был с вами всего один раз. В ту ночь. А потом… избегал вас. Все это видели. Все жалели вас, говорили, что он просто использует вас ради наследника, а сердце его навсегда останется с той… с леди Айлин.

Один раз.

Всего один раз?

Слово бьется в висках.

Что это значит?

Я думала, у них была страсть, роман, который длился месяцами за моей спиной.

А тут… одна-единственная ночь?

Как? Как эта ведьма умудрилась зачать с одного раза, когда у меня ушло на это пять лет бесплодных попыток?

Мысли путаются. Это не укладывается в картину тотального предательства, которую я себе нарисовала. Я должна быть уверена.

— Всего один? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал лениво и капризно, а не так, будто я задыхаюсь от шока. — Ты уверена, Элара? Может, ты не все видела? — добавляю в голос кокетства, как будто у Лиран есть, что скрывать.

Например, ее отношения с генералом, в которые они могли никого не посвящать. Мало ли что знает Элара…

То что она знает об одной ночи своей госпожи, вовсе не значит, что между ними больше ничего не было. А может у меня получится вытянуть из нее что-нибудь еще?

Служанка смотрит на меня с искренним сочувствием.

— Какой же он козел, простите, госпожа, — ее голос становится тише, доверительнее. — Настоящий мужчина должен нести ответственность. Защищать, оберегать женщину, которая носит его дитя. А он… воспользовался… Словно вы просто сосуд для наследника.

Слова Элары должны были бы стать бальзамом на мою израненную душу, подтверждением моей правоты. Но вместо этого они вызывают лишь больший хаос. Я в таком смятении, что с губ срывается немыслимое, то, что никогда не сказала бы Лиран:

— Но как же жена? Разве не она должна быть главной? Разве изменять — это нормально?

Я прикусываю язык, но поздно.

Элара замирает и таращит на меня свои серые глаза, полные абсолютного недоумения. Она смотрит на меня так, будто я вдруг заговорила на языке демонов.

— Госпожа?.. — шепчет она, отступая на шаг. — Но ведь… это же вы так добивались генерала. Вы так долго пытались его соблазнить, и когда вам это наконец удалось… все только и говорили о вашей победе. А теперь вы… вы говорите о жене?

Ловушка. Я сама себя в нее загнала. Я пытаюсь спасти ситуацию, изображая холодную усмешку.

— Я говорю о чести рода Аматерас, Элара. О том, что такие, как он, не способны держать в штанах то, что им принадлежит. Неважно, кто рядом — жена или любовница. Теперь можешь идти.

Я отпускаю Элару, и ее слова продолжают эхом звучать в тишине.

Я подхожу к вазе, где стоит увядший лунный лотос. Машинально, не думая, я касаюсь кончиком пальца сухого, потемневшего лепестка.

И происходит невозможное.

Под моим прикосновением цветок на мгновение оживает. Лепестки наливаются жемчужным светом, расправляются, источая тонкий, сладкий аромат. Я отдергиваю руку в испуге, и в то же мгновение цветок обращается в горстку серого праха.

Я смотрю на свои пальцы. Что это было? Магия Лиран? Тело помнит то, чего не знаю я?

Эта сила… она пугает. Но она может стать оружием.

Тяжелый, властный стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Я не успеваю ответить. Дверь распахивается, и на пороге появляется генерал.

Элара бледнеет, проскальзывая тенью прочь из покоев.

Рагнар.

Его лицо подобно маске скорби и вины. Под золотыми глазами залегли темные тени, мундир сидит так, словно стал на размер больше.

Рагнар выглядит так, будто его пытали.

И часть меня, та, что все еще помнит любовь, отзывается на его боль уколом сочувствия.

Но я тут же давлю это чувство, заталкиваю его в самый дальний, самый темный угол души.

— Лиран, — его голос хриплый, надломленный. — Нам нужно поговорить. О нашем будущем.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет и тени страсти, которую он испытывал к ведьме в моих фантазиях.

Только долг.

Тяжелый, как могильная плита.

Игра началась.

Рагнар

Ночь.

Она всегда приходит ночью.

Сначала я слышу ее крик.

Он вырывает меня из вязкой дремы, и я снова там, на площади, под тысячами жадных взглядов. Снова поднимаю руки, и с моих пальцев срывается пламя.

Я вижу ее лицо, искаженное не столько физической болью, сколько абсолютным, всепоглощающим осознанием моего предательства.

Она смотрит на меня, и в ее глазах больше нет любви. Только презрение.

«Доверься мне», — шептал я.

Огонь ревет, пожирая ее тонкую ритуальную рубаху, лижет кожу, обращает волосы в пепел за одно мгновение.

Я хочу отшатнуться, отдернуть руки, но они словно прикованы невидимыми цепями. Я ее палач. Я ее убийца.

Запах горелой плоти забивает ноздри.

Запах моей погибшей жены.

Моей истинной.

Я просыпаюсь, впиваюсь когтями в шелк простыней. Они рвутся с тихим треском. Грудь вздымается в рваном ритме, легкие горят, словно я надышался дымом с того самого костра. Холодный пот стекает по вискам, по спине.

Я один в огромной постели. В постели, которую она делила со мной.

С тех пор я не спал. Лишь проваливался в огненное марево на час или два, чтобы снова быть выброшенным на берег реальности, разбитым и опустошенным.

Встаю, подхожу к окну.

Ночной замок спит, но я не чувствую покоя. Я в ловушке. В ловушке из долга, вины и моего ребенка, растущего в чреве ведьмы.

Я хочу пойти к отцу. Ворваться в его покои, схватить за воротник его траурного камзола и высказать ему в лицо все, что я думаю. О его жестокости, о его манипуляциях.

Его слова прожигают мозг снова и снова: «Эта Империя будет спасена сталью и кровью. Я не повторю ошибок прошлого».

Но я останавливаю себя.

Командор Дрейк, моя правая рука, тоже поддержал решение Императора и с тяжелым сердцем произнес: «Наш долг подчиниться, чтобы сохранить единство».

Ледяной голос Магистра Люциуса до сих пор стоит в ушах: «Скорбь по одной женщине ничто по сравнению с гибелью мира».

Они все правы.