Днём я работаю с Люциусом. Вечером устраиваю приёмы. Ночью — мы…

Так проходит шесть месяцев.

Но Фенрис не исчез.

Его имя доносят разведчики Дрейка раз в несколько недель: северные провинции, заброшенные храмы, какие-то подземелья под Мёртвым Кряжем.

Он собирает осколки сети Лиран — тех, кто ещё верит в «Очищение», кто готов целовать сапоги фанатика, возомнившего себя пророком.

По империи ползёт шёпот: «Госпожа вернётся». «Пожиратель восстанет». «Хаос поглотит Порядок, ибо Порядок прогнил».

Дрейк хватает шептунов, но на их месте появляются новые, как сорняки после дождя.

Исчезают некроманты. Отступники, изгои, те, кто был слишком слаб или слишком зол, чтобы служить короне.

Они уходят в тень Фенриса, унося с собой амулеты, свитки, запретные знания.

Люциус говорит, что магический фон на границах начинает дрожать, как струна, которую медленно натягивают перед тем, как она лопнет.

Срок родов приближается.

И я боюсь.

Не того, что Фенрис нападёт — Рагнар разорвёт его глотку раньше, чем тот приблизится к колыбели. Не того, что Хранитель умрёт во мне — я чувствую его силу, она растёт с каждым днём, с каждой ночью, проведённой в объятиях мужа.

Я боюсь себя.

Просыпаюсь посреди ночи. В спальне темно и тихо, слышится только дыхание Рагнара над ухом, ровное и глубокое. Ему снятся хорошие сны в последнее время, он говорит, что больше не видит моего горящего тела.

Я рада за него. Но сама…

Меня рвут на части две силы.

Одна — знакомая, тёплая. Огонь, вплетённый в мою душу меткой, вросший в каждое нервное окончание. Он греет меня изнутри, тянется к Рагнару, к его дракону, к его спокойной уверенности.

Вторая… вторая приходит извне. Далёкий, тянущий зов. Он пульсирует в ритме, который я не слышу ушами, но чувствую кожей и холодной, липкой испариной по позвоночнику. Это не голос. Это беззвучная вибрация Хаоса, которая говорит: «Ты носишь тьму. Ты — моя».

Тогда я вцепляюсь в плечо Рагнара. Он просыпается мгновенно. Дракон внутри него рычит раньше, чем открываются глаза.

— Что? — его ладонь ложится на мой живот, проверяя. — Больно?

— Нет… вернее, да. Я не знаю.

Я дрожу. Зов Хаоса отступает от его прикосновения, но не уходит совсем, прячется где-то в глубине сознания, как зверь, затаившийся перед прыжком.

— Айлин, — Рагнар садится, обхватывает моё лицо ладонями. В лунном свете его глаза, как два раскалённых угля. — Расскажи мне. Всё.

И я рассказываю. Слова падают, как камни в пропасть:

— Я боюсь не его, — кладу ладонь на живот, где спит Хранитель. — Я боюсь себя. Что во мне до сих пор есть место, которое отзывается тьме. Что я — мать чудовища и сама чудовище в краденой шкуре. Что однажды ты проснёшься и увидишь не меня, а… её.

Я жду, что он скажет: «Не говори глупостей». Или: «Ты преувеличиваешь». Или просто прижмёт к себе и промолчит, по-мужски, неуклюже пряча растерянность за молчанием.

Вместо этого Рагнар берёт моё лицо в ладони и говорит:

— Я держал в руках твой пепел.

Его голос ровный, но в глубине сквозит та самая вина, которую он никогда не сможет изжить до конца.

— Я три дня не отпускал урну. Дрейк пытался забрать, но я ему руку сломал. А потом сидел и смотрел на эту урну, и думал, что если бы мог, разорвал бы самого себя на части и скормил бы их Хаосу. Потому что я… — он переводит дыхание, желваки ходят под кожей, — Я умер вместе с тобой, Айлин. Я похоронил тебя и похоронил себя, и ходил, как живой мертвец, потому что империи нужен был наследник, а отцу — сын-инструмент.

Его пальцы едва заметно дрожат. Моё горло перехватывает. Я хочу что-то сказать, но он продолжает:

— После этого я не боюсь ничего на свете. Кроме одного — снова разжать руки. Слышишь меня?

Он наклоняется ближе. Его лоб касается моего.

— Я их не разожму. Ни перед Хаосом. Ни перед богами. Ни перед тобой самой.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

И чувствую, что зов Хаоса отступает. Не просто прячется, а гаснет, как пламя под водой. Связь двоих оказывается громче. Наша метка сильнее.

Я впиваюсь в мужа, как утопающая. Целую дико, голодно, захлёбываясь слезами, которые наконец-то прорываются наружу.

Его руки обхватывают меня, прижимают к его груди так крепко, что хрустят рёбра. Я не хочу, чтобы он отпускал. Я хочу врасти в него, стать его кровью, его дыханием, его огнём.

И он яростно отвечает. Так, как умеет только он: будто последний раз, будто прямо сейчас весь мир может рухнуть, и только наше объятие — единственное, что вообще имеет значение.

— Я люблю тебя, — шепчет он в мои волосы. — В любом теле. С любой меткой. Без метки. Всегда.

Я не успеваю ответить.

Взрыв сотрясает дворец.

Окна в спальне лопаются. Осколки стекла взлетают в воздух, сверкая в лунном свете, как стая серебряных рыб.

Рагнар накрывает меня своим телом, и я чувствую, как его дракон рвётся наружу. Чешуя проступает на плечах, на руках, золотая и твёрдая, как доспех.

С грохотом рушится что-то тяжёлое где-то снаружи. Крики. Топот ног.

Колокола ритуального храма ударяют, и это неправильный звук. Не размеренный бой, извещающий об опасности или призывающий к молитве. А рваный, лихорадочный, безумный ритм, как сердцебиение загнанного зверя.

Я знаю этот ритм. Я слышала его в тумане воспоминаний Лиран, когда впервые взяла в руки её гримуар. Это обряд. Призыв.

— Фенрис, — выдыхаю я.

И в ту же секунду горячее струится по моим ногам.

Воды.

Малыш внутри меня напрягается, и я чувствую первую схватку, проходящую по телу волной, от низа живота до позвоночника. Это не боль. Это перекатывающаяся, неудержимая сила, требующая выхода.

Рагнар смотрит вниз. На его лице появляется секундная, почти детская растерянность, которую тут же сменяет ледяная решимость генерала.

Он выпрямляется во весь рост — наполовину в чешуе, с глазами-углями, с когтями, прорезавшимися на пальцах.

— Дрейк! — его рык прокатывается по коридорам. — Легион в строй! Оборону на восточное крыло!

Он поворачивается ко мне, и в его взгляде я читаю всё то, что он не успеет сказать.

Страх. Любовь. Обещание. «Я всех порву».

— Хранитель просится в мир, — выдыхаю я, хватаясь за его руку. — Сейчас. Прямо сейчас.

Новая схватка. Сильнее.

Он сжимает мои пальцы.

— Втроём, — говорит он. — Как обещали.

И в этот момент грохот боя становится громче. Культисты Фенриса прорываются через внешние посты.

Схватка накрывает меня в тот самый миг, когда дальний грохот сотрясает стены дворца.

Я чувствую не просто боль, а так, будто кто-то запустил руку внутрь и выкручивает все мои внутренности, как мокрую тряпку.

Воздух вырывается из легких рваным, сиплым выдохом, и я вцепляюсь в руку Рагнара с такой силой, что ногти протыкают его кожу.

— Сейчас? — его лицо белеет. — Сейчас⁈

Я не отвечаю. Не могу.

Вторая схватка приходит почти сразу. И вместе с ней приходит… Зов Хаоса.

Он прорезает реальность, как зуб десну. Дальний, тянущий, бьющий в ритме чужого обряда. Он вибрирует в костях, в позвоночнике, в той темной части души, которую я все еще боюсь называть своей. И там, внутри меня, где живет тепло, что-то вздрагивает и тянется навстречу зову.

Я кричу.

Рагнар подхватывает меня, не дает упасть.

— Айлин!

Его руки — единственная твердая опора в мире, который тает, как воск на огне.

— Он тянет его, — выдыхаю я, вцепляясь в его плечи. — Фенрис… он начал ритуал призыва. Он зовет его к Вратам. Рагнар, он зовет нашего ребенка!

Двери распахиваются. Командор Дрейк в доспехе, с мечом наголо, за его спиной толпятся гвардейцы, и в их глазах я вижу страх.

— Генерал! Культисты прорвались через восточное крыло. Они идут сюда!

Рагнар смотрит на меня. На мой живот. На дверь. И в нем борются две силы: воин, который должен вести бой, и мужчина, который уже один раз потерял меня и поклялся никогда больше не разжимать рук.