— Мы справимся, — говорит он глухо. — Слышишь? Мы справимся.

— Ты должен сказать ему, — говорит Серафина Аргосу. — Скажи ему то, что должен.

Император поднимает голову. Его красные, опухшие глаза встречаются с глазами Рагнара.

— Я… — он запинается, трёт лицо ладонью и выглядит не правителем, а просто отцом. — Прости меня. Сын. Прости меня, что не поверил тебе тогда. Что не поверил в твою истинную. Что навязал тебе Лиран. Что заставил пройти через этот ад. Всё началось с моего страха за Печать. С моей слепоты и глупости.

Рагнар молчит.

Я чувствую, как его грудная клетка тяжело, рвано вздымается и опадает у моей спины. Чувствую, как он борется с собой.

А потом он отпускает меня. Подходит к отцу. Опускается на колени рядом с ним — не как подданный перед императором, а как сын рядом с отцом. И обнимает его.

— Я тоже прошу прощения, — говорит Рагнар тихо, но в мёртвой тишине зала слышно каждое слово. — За то, что не смог защитить её. За то, что не нашёл в себе смелости открыть ей правду о нашем бесплодии. За то, что врал ей — как ты врал маме.

Аргос всхлипывает. Утыкается лицом в плечо сына, и они замирают. Два самых могущественных дракона империи, два самых упрямых и сильных, но сломленных мужчины.

Серафина смотрит на них. И в её прозрачных глазах воцаряется покой.

— Ты учил его быть Императором, Аргос. Сегодня ты вспомнил, как быть отцом.

Тишина звенит ещё несколько мгновений. А потом Аргос размыкает объятия, с трудом поднимается на ноги, опираясь на руку сына, и поворачивается к залу.

Его голос, всё ещё надтреснутый, обретает твёрдость:

— Повелеваю Совету отныне и навсегда: леди Лиран — законная супруга наследника престола, мать его будущего ребёнка. Она носит моё благословение и моё признание. Все обвинения с неё сняты. Вся власть, принадлежавшая ей как советнице, восстанавливается и удваивается. Распоряжения о подготовке к свадьбе исполнять немедленно.

Лорды переглядываются. Фабиан первым почтительно склоняет голову, с той особой, многозначительной полуулыбкой, которая говорит: «Я знал. Я всегда знал».

Дрейк стучит кулаком по нагруднику в воинском салюте, и его лицо сияет непривычной, почти мальчишеской радостью.

И тут кольцо в ладони генерала вспыхивает последний раз.

— Мне пора, — говорит Серафина, и её голос затихает, как затухающий костёр. — Я ждала этого мига много лет. Теперь я свободна. Берегите друг друга. И помните: сила Хаоса — не зло. Злом её делает только тот, кто её направляет.

Свет меркнет. Рассыпается золотыми искрами, и они впитываются в кожу Рагнара — в дракона, в его ауру, в его суть. И я знаю, чувствую какой-то древней, истинной частью своей души, что отныне она всегда будет с ним, как часть его пламени.

Кольцо на руке генерала становится просто золотым ободком.

— Серафина, — выдыхает Аргос, протягивая к нему руку.

Но он знает. Мы все знаем.

Она ушла.

Мой генерал поворачивается ко мне и надевает тёплое, нагретое светом его матери кольцо, обратно мне на палец. Он смотрит на меня. И в его золотых глазах читаются боль и освобождение, скорбь по матери и счастье от того, что она наконец обрела покой.

— Она всегда будет с нами, — говорю я.

Он кивает. Не в силах ответить.

— Мне жаль, что я не знала её при жизни, — тихо добавляю я, только для него. — Она была… потрясающей женщиной.

— Она счастлива, — говорит он хрипло, — что ты стала моей.

И мы замолкаем. Потому что слов не нужно. Потому что между нами больше нет лжи. Есть только общая скорбь и общая любовь. И маленький во мне, который отзывается не холодом, а теплом.

Теплом.

Я замираю, прижимая ладонь к животу. Рагнар прослеживает за моим жестом, и его лицо на мгновение каменеет.

— Он… — шепчу я, глядя ему в глаза, делясь своим чудом. — Тёплый. Он тёплый, Рагнар.

Моя улыбка гаснет, не успев расцвести. Потому что его взгляд, только что полный нежности, на миг становится жёстким, как закалённая сталь. Он не говорит ни слова, но его рука на моей талии напрягается, а в золотых глазах проступает тень генерала, смотрящего на угрозу.

И я всё понимаю. Радостное тепло в животе сменяется ледяным осознанием: наш самый страшный разговор ещё впереди. Я невольно сжимаю руки на животе, словно пытаясь укрыть его от всего мира. От него.

А потом двери тронного зала распахиваются с грохотом, и на пороге появляется растрёпанный Магистр Люциус с гримуаром под мышкой.

— Генерал! Госпожа! — его голос срывается на крик, в глазах светится безумное ликование пополам с ужасом. — Я нашёл! Мы нашли ритуал!

— Говори, — приказывает генерал магистру Люциусу, и голос его отдаётся под сводами зала металлом.

Лицо Рагнара мгновенно становится жёстким и собранным — лицо командующего, услышавшего доклад с поля боя.

Мы переходим в малую приёмную, смежную с тронным залом. Здесь нет лишних ушей.

Люциус раскладывает на столе гримуар Лиран и три древних свитка, на которых видны следы от взломанных восковых печатей.

— Вот, — он тычет узловатым пальцем в страницу, исписанную рунами. — И вот. Слово в слово, знак в знак. Я перепроверил по трём источникам из Запретной библиотеки. Симбиот Хаоса, которого создала Лиран, чтобы пробудить в нужный час… это пустой сосуд.

Рагнар наклоняется над столом, вглядываясь в руны. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он не понимает и злится на себя за это.

— Пустой сосуд — это же хорошо? — спрашиваю я осторожно.

— И да, и нет, госпожа, — Люциус расправляет свиток, и я вижу схематичный рисунок: что-то похожее на звезду с тремя лучами, вписанную в круг. — Лиран собиралась наполнить его жертвенной кровью, некромантией и страхом. В момент, когда Пожиратель Драконов родился бы, Печать рухнула бы и врата в Хаос открылись. Но то, что вы носите… оно другое.

Он поднимает на меня взгляд.

— Вы уже начали наполнять его иначе. Материнским инстинктом. Тревогой. Нежностью. Любовью. Он отзывается вам, госпожа, не холодом, а теплом. Вы сами говорили. Вы уже вложили в этот пустой сосуд частицу своей души. И это меняет всё.

Рагнар резко выпрямляется. Его рука жёстко, собственнически ложится мне на поясницу, словно он боится, что меня сейчас отнимут.

— Каким образом это меняет всё? — требует он, и в голосе дракона прорезается низкий, горловой рык.

Люциус не вздрагивает. Он слишком стар, слишком умён и слишком долго служил роду Аматерас, чтобы бояться драконьего рыка.

— Восстановленная связь Истинной пары, — объясняет он, постукивая пальцем по звезде на рисунке, — это не просто магический контракт. Это трёхлучевой канал: душа — душа — божественная искра. Лично ваша, генерал, искра — это Первородный Огонь, кровь основателей династии. А ваша любовь к госпоже… простите мне вольность… это единственная сила, которую Хаос не может повторить или подделать.

Я чувствую, как его пальцы на моей пояснице чуть сжимаются. Сквозь ткань платья мне передаётся сухой жар его ладони.

— Если вы, генерал, отдадите своё семя носительнице вашей Истинной метки… — продолжает Люциус, и его голос звучит буднично, словно он обсуждает погоду, — то симбиот в её утробе завершит формирование не как Пожиратель Драконов, а как Хранитель Врат. Ваш Огонь заполнит пустоту, её душа придаст форму, а связь Истинных станет каркасом. Это будет не её ребёнок и не дитя Лиран, и даже не просто ваш наследник. Это будет частичка души Айлин, сплетенная с вашей кровью и силой, которой не было в этом мире никогда прежде.

В комнате повисает тишина. Такая глубокая, что слышно, как стекает воск по свече в углу.

Я смотрю на Рагнара. Он смотрит на меня.

— Но мой Огонь убивал наши надежды, едва они успевали зародиться, выжигал их, — произносит он, и его голос звучит как треснувший колокол. — Ты говоришь, что теперь Огонь не убьёт, а создаст?

Люциус качает головой, а на лице старого мага появляется что-то похожее на отеческую грусть.