— Как раз именно оболочка из Хаоса внутри Айлин теперь сможет выдержать ваш Огонь. А раньше это было невозможно, потому что ваш Огонь стал слишком мощным из-за угрозы Печати. Такого проклятие крови Аматерас.

Рагнар сомневается.

— Ты уверен, магистр?

— Этот сосуд пуст, — повторяет Люциус, и его голос обретает твёрдость. — Ему нужен ваш Огонь как дыхание. Как воздух. Как первая искра жизни. Он не будет сгорать. Он будет разгораться.

Я пристально смотрю на мужа.

Он стоит у стола, опустив голову. Его пальцы стискивают край столешницы, и дерево под ними слегка дымится. Дракон в нём рвётся наружу. Я всегда чувствую напряжение его зверя.

— Если связь дрогнет, — произносит магистр Люциус, — если хоть один из вас усомнится… Тогда сосуд наполнится Хаосом. И это будет конец. Но я не вижу в этом проблемы. Вы двое прошли через казнь, воскрешение, ложь, заговор, а теперь стоите в одной комнате и боитесь одного и того же: потерять друг друга. Связь не дрогнет.

Старый маг отходит к окну, давая нам пространство.

Рагнар наконец поднимает взгляд. Его глаза — чистого расплавленного золота, без белков — смотрят на меня так, словно видят впервые.

И я понимаю, что он боится. Не за себя. За меня. За то, что его сила, его проклятая сила снова причинит мне боль.

— Айлин, — говорит он, и моё имя, моё настоящее имя из его уст звучит как молитва.

— Вы должны понимать, — вклинивается магистр Люциус, и его голос возвращает нас с небес на землю, хоть и не до конца. — Это не одна ночь. Плод нужно питать вашим единством, вашим Огнём и вашей душой до самых родов. Снова и снова. Только так Хранитель наберёт силу.

В его словах нет ни капли смущения, лишь констатация магического факта. Но для нас это звучит не как инструкция, а как благословение. Снова и снова. Вместе. Я смотрю на Рагнара, и вижу в его золотых глазах отражение своей собственной, рвущейся наружу радости.

— Я всегда мечтала о ребёнке от тебя. О маленьком человеке с твоей улыбкой, твоей силой и твоим проклятым упрямством. Если есть шанс… если есть хоть один шанс дать жизнь нашему малышу, а не чудовищу… я пройду через это. С тобой.

Он выдыхает. И стена из его страха за меня рушится.

— Это будет наш сын, — произносит он, и голос его вибрирует от сдерживаемых чувств. — Наш.

Подслеповатые глаза магистра светятся, а на его лице сияет вежливая, понимающая полуулыбка.

— Я бы советовал начать немедленно, — роняет он. — Плод растёт. Каждая ночь промедления — риск, что пустота начнёт заполняться чем-то извне.

Рагнар берёт моё лицо в ладони. Его руки крупные, шероховатые, ладони воина, который держал меч и пламя, и который теперь держит самое хрупкое, что у него есть. Он наклоняется и упирается лбом в мой лоб.

— Ты готова? — спрашивает он тихо, и я чувствую его дыхание на своих губах.

С ним. Только с ним я когда-либо была готова. С того самого дня, как он укутал меня в пропахший дымом плащ на пепелище Севера и сказал: «Ты едешь со мной».

— С тобой — да, — отвечаю я.

И в тот же миг мир вокруг переворачивается. Это Рагнар не даёт мне сделать и шага. Одним властным, плавным движением Рагнар подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди так крепко, что я слышу, как гулко бьётся его сердце. Или это моё?

— Тогда идём, — рычит он, и это не вопрос. Это приказ, обещание и молитва в одном слове.

Он несёт меня из приёмной, сквозь гулкие коридоры, и мне плевать на старого мага, оставшегося за спиной, плевать на стражу, что провожает нас ошарашенными взглядами.

Сейчас для меня существуют только его руки, только запах дыма и стали, который я так люблю, только жар от его кожи. Мне не просто жарко, я горю.

Каждая клеточка тела вибрирует в предвкушении, в исступлении, в бесконечном счастье от того, что он здесь, он жив, он мой.

И он несёт меня не просто спасать мир. А создавать его заново. В его покоях. Прямо сейчас.

Я думала, что буду готова к этому моменту.

Думала, что время, проведённое в чужом теле, притворство, ненависть и отчаянная, выгрызающая душу тоска закалили меня. Сделали неуязвимой.

Но когда тяжёлая дверь покоев Рагнара закрывается за моей спиной, отрезая нас от дворца, от прошлого, от всего мира, я застываю.

Колени подкашиваются от внезапной, парализующей робости.

Мы остаемся наедине. Нам некуда спешить и нечего скрывать.

Воздух в покоях Рагнара густой, почти осязаемый, пропитанный запахом сандала и остывшего металла его доспехов.

Рагнар стоит у окна. Его силуэт в лунном свете выдаёт его напряжение. Грудь тяжело вздымается, пальцы, сжимающие подоконник, побелели от усилия. От низкого, вибрирующего гула его дракона дрожит воздух.

— Я боюсь.

Слова срываются раньше, чем гордость успевает заткнуть мне рот.

Холодный, липкий, унизительный страх ползет по венам, сковывает конечности. Потому что тело, в котором я стою перед ним, чужое.

Это оболочка ведьмы, моей убийцы. Я чувствую, как эта оболочка сидит на мне, словно вторая кожа, которую не содрать.

Мои движения — это ее движения, изгибы тела — это её изгибы, даже прядь волос, упавшая на плечо, принадлежит ей.

Я хочу спрятаться. Сжаться в комок, исчезнуть.

— Чего ты боишься? — спрашивает он хриплым шёпотом, от которого по позвоночнику бежит дрожь.

Я сглатываю. Как ему объяснить?

Когда его пальцы легко касаются застежек на моем платье, я инстинктивно отшатываюсь, закрываюсь руками. Стыд обжигает лицо.

Я не могу смотреть на него. Боюсь увидеть в его глазах отблеск отражения Лиран. Какого это обнимать ее, а не меня?

А если он коснется этой кожи и вспомнит ту ложь, тот морок, который она сплела.

— Не надо, — шепчу я, и голос срывается.

Рагнар замирает. Его рука останавливается в дюйме от моей кожи, но я чувствую ее жар.

Он не говорит ни слова. Просто берет мою ладонь, разворачивает ее и целует запястье. То самое место, где под чужой кожей пульсирует моя, наша золотая ветвь. Метка вспыхивает теплым, медовым светом, прогоняя на мгновение ледяной ужас.

— Я люблю не лицо, — низкий голос Рагнара проникает под ребра, успокаивая дрожь. — Мой зверь узнал тебя раньше меня. Теперь узнаю и я.

Он поднимает глаза. В их золотом омуте плещется бесконечная, выстраданная нежность и боль. Он смотрит не на тело Лиран. Он смотрит сквозь него, прямо мне в душу.

Потом Рагнар берёт моё лицо в горячие ладони и заставляет поднять голову.

Его большой палец медленно, почти благоговейно проводит по моей скуле. Я вздрагиваю. Он касается меня так, как касался всегда. За пять лет брака я выучила каждую его ласку, каждый жест, каждое властное поглаживание, которое говорило громче любых слов: «Моя. Только моя».

— Ты всё ещё сомневаешься? — тихо спрашивает он.

— Я не знаю, как быть в этом теле, — шепчу я. — Я не знаю, как принять его. Как поверить, что ты касаешься меня, когда смотришь на неё.

Он наклоняется. Утыкается лбом в мой лоб. Его горячее, сбивчивое дыхание смешивается с моим.

— Тогда закрой глаза.

Я подчиняюсь. Опускаю веки, и чувствую, как его ладони скользят по моим плечам, спускаются ниже, к локтям. Его губы невесомо, почти робко прижимаются к моему виску. Под тихий гул его дракона, который низко, утробно урчит, словно огромный, довольно мурлыкающий кот.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает он.

Я прислушиваюсь к себе. К своему телу, которое больше не пытается сжаться в комок. К своему загнанному, голодному, отчаянно ищущему тепла сердцу, которое колотится где-то у горла. Оно тянется к его дракону. Узнаёт.

— Тебя. Я чувствую тебя.

Он целует меня так, словно у нас впереди вечность. Медленно, изучающе, словно пробует каждый миллиметр моих губ на вкус. Его язык скользит по нижней губе, и я тихо, жалко всхлипываю, не в силах больше сдерживаться.

И тогда он подхватывает меня на руки.