Проклятая ведьма словно преследует меня, подходит еще ближе, и ее рука ложится мне на грудь, прямо над сердцем. Я чувствую ее прикосновение сквозь ткань мундира, и меня бьет дрожь.

— Все, ее больше нет, — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Расслабься. Перестань скрывать свои чувства ко мне. Теперь с тобой буду я. И наш ребенок, которого ты так хотел.

— Чувства? — вырывается у меня глухой, сдавленный смех. — У нас нет никаких отношений, ведьма, не неси чушь! Весь этот фарс ради Империи. Ради будущего наследника, который должен спасти нас всех. Это долг, и ничего больше!

— Конечно, долг, — ее пальцы очерчивают вышивку на моем мундире, и от ее простого движения по телу бежит огонь. — Долг оправдает все. И даже измену своей истинной. И незаконного ребенка на стороне. Ведь так, генерал?

— Ты играешь с огнем, которого не понимаешь, — я сжимаю кулаки так, что суставы трещат.

Моя магия, «Огонь Первородного», отзывается на внутренний хаос. Воздух вокруг меня начинает плавиться, наливаться тяжестью. Тени в углах комнаты густеют, вытягиваются, искажаются.

Лиран не отступает, лишь чуть склоняет голову набок — еще один жест Айлин, который я помню до мельчайших деталей. Укол впивается в сердце так остро, что я почти сгибаюсь пополам.

Воспоминание, непрошеное и жестокое, вспыхивает за веками. Мы с Айлин в саду, она стоит точно так же, склонив голову, и смеется, а солнце путается в ее волосах.

— Твое лицо… — я не успеваю закончить.

— Что с моим лицом, генерал? — ее голос бархатный, с нотками ядовитого меда. — Оно тебе не нравится? Или нравится слишком сильно?

Она знает. Эта ведьма знает, что творит. Она видит, как меня разрывает на части, и наслаждается этим. Она нашла мою самую уязвимую точку — мою неутихающую любовь к Айлин — и давит на нее безжалостно, до хруста костей.

Хватит.

Ярость, холодная и острая, как лезвие, пронзает пелену горя и желания. Я больше не жертва ее игры. Я — генерал-дракон. Я — тот, кто устанавливает правила.

Я делаю выпад вперед, быстрее, чем она успевает отреагировать. Рука хватает ее за предплечье. Не для того, чтобы причинить боль. Для того, чтобы удержать, заякорить, остановить эту дьявольскую пытку.

Кожа под моими пальцами кажется хрупкой, но я чувствую, как под ней напрягаются стальные мышцы. Она не так слаба, как кажется.

— Ты носишь моего ребенка, — мой голос становится твердым, как сталь, в нем больше нет ни капли мольбы или слабости. — И пока ты его носишь, ты будешь под моей защитой. И моим надзором. Отныне ты не покинешь этих покоев без моего разрешения.

Ее глаза вспыхивают. Не страхом. Чистой, незамутненной яростью. Она пытается вырвать руку, но я держу крепко.

— Ты не смеешь! — шипит она.

— Я смею, — отвечаю я, наклоняясь так близко, что наши рты почти соприкасаются. Я чувствую ее прерывистое дыхание на своей коже. — Ты будешь сидеть здесь. В безопасности. Подальше от Императора, интриг Совета и от самой себя.

Я отпускаю ее так же резко, как и схватил.

Лиран отшатывается, потирая предплечье. Мы стоим друг напротив друга в звенящей тишине, и воздух между нами трещит от невысказанных слов.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Нужно уйти, пока я окончательно не потерял контроль. Пока мой дракон не заставил меня сделать то, о чем я буду жалеть.

Я останавливаюсь в дверях, бросаю не оборачиваясь:

— И если ты еще раз посмеешь притвориться ею… я тебя убью.

Ложь.

Пустая, жалкая ложь, в которую я сам не верю ни на одно биение своего разорванного сердца.

Я никогда не смогу поднять на нее руку. Никогда не смогу причинить вред этому лицу, этим глазам, которые так мучительно напоминают мне о той, кого я сжег заживо.

Я не оборачиваюсь, но спиной чувствую ее усмешку. Она тоже это знает.

Он уходит.

И я не чувствую облегчения. Только звенящую, острую пустоту, в которой эхом бьется его ложь.

Напряжение в комнате спадает, оставляя меня дрожащей. Не от страха. От ярости и предательской волны возбуждения, пробежавшей по телу, когда его магия опалила воздух.

«Я тебя убью».

Ложь. Пустая, жалкая, в которую он сам не верит ни на одно биение своего разочарованного сердца.

Убить меня?

Он не смог бы, даже если бы реально захотел. Его дракон не позволит. Я видела это в его глазах, в том, как его зверь урчал, узнавая меня, как его тело предавало разум, отзываясь на мой запах.

Ядовитое, злобное торжество поднимается изнутри.

Получается.

У меня получается его мучить. Я задеваю и вскрываю его раны, заставляю его гореть и превращаться в пепел, в которое он превратил мое собственное тело.

Я мечусь по комнате, как зверь в клетке. Ярость ищет выхода, бьется о ребра.

Я подхожу к темному оконному стеклу, вглядываясь в ночь, но вижу лишь собственное смутное отражение. И на пике моего внутреннего шторма происходит невозможное.

На долю секунды отражение меняется. Ледяная надменность ведьмы исчезает, уступая место моим собственным, более мягким чертам. Я вижу свои полные губы, свой теплый янтарный оттенок глаз. Это я. На одно короткое, предательское мгновение.

И это не все. Я опускаю взгляд на запястье, и там, на бледной коже Лиран, на мгновение проступает золотое сияние. Тонкая, изящная вязь — моя метка истинности.

Наша с Рагнаром метка. Она не сгорела. Она не исчезла. Она здесь, со мной. С моей душой.

Что это значит?

Лиран и ее забрала у меня?

Моргаю, и видение исчезает.

Я бросаюсь к зеркалу на туалетном столике, вглядываясь в свое лицо. Нет. Из глубины серебра на меня смотрит ледяная, надменная красавица. Ведьма. Но в ее зрачках плещется моя, Айлин, боль. Враг смотрит на меня моими же глазами.

Показалось? Нет. Я уверена. Я видела.

И он видел!

В тот момент, у кубка, когда он прошептал мое имя. Вот оно. Мое главное оружие. Я сведу тебя с ума, генерал.

— Заперта, — шепчу я отражению, и чужие уста послушно повторяют мое слово. — Снова заперта.

Сначала в браке без любви и детей, где я была красивой, но бесполезной куклой. Теперь в теле любовницы с чужим ребенком внутри. Тюрьма сменилась, но суть осталась прежней.

Мне нужно действовать. Этот «надзор» Рагнара — одновременно и тюрьма, и возможность. Он будет приходить. Он не сможет не приходить, его будет тянуть сюда, как преступника на место преступления. А значит, игра продолжается.

Или нет?

Внезапная мысль обжигает, как молния.

Рагнар не на ту напал. Он думает, что запер меня, поступил с Лиран так же, как запросто поступал со слабой, бесправной женой.

Но теперь я не кроткая и послушная Айлин, я — леди Лиран, советница самого Императора. Приближенная. Та, к чьему слову прислушивается его отец.

Что значат приказы генералишки по сравнению с волей трона? Это еще один способ унизить его. Поставить на место.

Рука сама ложится на живот.

Там, под слоями шелка и чужой плоти, тихо. Но я знаю, что он там. Живое напоминание о предательстве.

Как можно ненавидеть того, кто еще не родился? Как можно любить то, что стало символом твоего падения?

Дверь тихо скрипит, звук режет по натянутым нервам.

Входит Элара с подносом. Служанка не смотрит на меня, но я замечаю, как дрожат ее руки. Она боится. Эта ведьма, должно быть, держала ее в постоянном ужасе.

Внезапно в комнате становится холодно. Не сквозняк, а могильный, неестественный холод, от которого по коже бегут мурашки. От подноса в руках Элары тянет едва уловимым запахом тления и темной магии.

На подносе рядом с чашкой дымящегося ромашкового чая лежит небольшой, почти черный амулет, вырезанный из чего-то похожего на пористую кость. Он не блестит, а словно впитывает свет, и руны, вырезанные на нем, кажутся не символами, а крошечными, застывшими червями.

— Лорд Фенрис просил передать, — шепчет Элара, все еще не поднимая глаз и торопливо ставя поднос на столик. Ее голос дрожит так сильно, что кубок тихонько звенит. — Он говорит, это для… укрепления плода. Он очень беспокоится о вас, госпожа.