Дрейк останавливается.

— Рагнар, — он редко называет меня по имени только когда дело дрянь.

Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Нам надо поговорить.

В его серых, обычно спокойных глазах плещется тревога. Он оглядывается по пустому коридору, словно боясь, что у стен есть уши. А потом его голос опускается до низкого, почти неслышного шепота.

— О приказах твоего отца.

Заседание Совета — это медленная, мучительная пытка. Я стою в тени колонны, в образе Лиран, и наблюдаю не за падением врага, а за агонией любимого человека. Каждое слово Кейрана, полное фальшивого благородства, бьет и по мне, отзываясь тупой болью в груди.

Часть меня, та, что помнит пламя, шепчет: «Так тебе и надо».

Но другая, бОльшая часть, которая помнит его шепот в темноте, кричит от его унижения.

Я смотрю на непроницаемое лицо Рагнара, на его сжатые добела челюсти, и внутри все смешивается в один горький, ядовитый коктейль.

Может мне надо было отдать компромат на Кейрана?

Но мне нельзя себя выдавать. И я еще не до конца поняла, что именно чувствую к Рагнару. Заслуживает ли моей помощи мой бывший муж?

Когда Кейран садится, и в зале повисает тяжелая, вязкая тишина, в которой каждый лорд взвешивает, на чью сторону выгоднее встать, происходит то, чего я не ожидала.

После перерыва слово берет Командор Дрейк. Правая рука Рагнара. Человек, чье лицо в день моего ареста было таким же холодным и непроницаемым, как ледник.

Он нарушает протокол. Он говорит без разрешения Императора.

— Легион Драконов един в своей верности генералу Рагнару, — его голос, привыкший отдавать приказы на поле боя, прокатывается по залу, заставив замолчать даже самый тихий шепот. — И мы готовы пресечь любую попытку подорвать его авторитет. Любую.

Он кладет руку на эфес меча. Это не просто речь. Это угроза. Прямая, неприкрытая угроза гражданской войны, если Совет посмеет пойти против их командира.

И в этот миг, против своей воли, против здравого смысла, против моей клятвы о мести, я чувствую гордость.

Чувство вспыхивает внутри, обжигающее и неуместное, как цветок, проросший на пепелище.

Гордость за Рагнара. За моего мужа, который сумел заслужить такую абсолютную, слепую верность своих людей. Гордость за воина, которого я когда-то любила больше жизни.

Эта гордость пугает меня сильнее, чем некромантия, дремлющая в моем новом теле. Это чувство, словно предательство. Предательство моей боли, моей смерти, моей ненависти.

Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заглушить запретное чувство.

Мой взгляд мечется по залу и натыкается на Кейрана. Лорд смотрит на меня. Не на Дрейка, не на Рагнара. А именно на меня. Его взгляд странный, цепкий, оценивающий. К чему бы это?

Я резко отвожу глаза и попадаю в ловушку других глаз.

Рагнар смотрит прямо на меня, через весь зал, через десятки голов. И на одно бесконечное мгновение мир схлопывается до пространства между нами. Я вижу в его золотых глазах не генерала, не убийцу, а того самого упрямого дракона, который когда-то пошел против воли отца, чтобы быть со мной. Я вижу его боль, его вину, его одиночество.

Сердце спотыкается, болезненно подскакивает и заходится в бешеном, оглушительном ритме. Дыхание застревает в горле.

«Не смей, — шепчу я сама себе, как заклинание. — Не смей снова любить его, Айлин. Не смей».

Я отворачиваюсь первой, не в силах выдержать наш немой диалог. Заседание закрыто. Мне нужен воздух. Немедленно.

Я выхожу в дворцовый сад, и дневная прохлада касается разгоряченной кожи. Аромат роз пробуждает воспоминания, которые я пыталась похоронить под слоями ненависти.

Я иду по усыпанной гравием дорожке, и каждый шаг отдается хрустом. Я пытаюсь дышать. Пытаюсь вернуть себе ледяное спокойствие, которое давала мне жажда мести. Но оно не возвращается.

Все смешалось. Страдания Рагнара, которые я видела во сне. Мое имя на его губах. Верность его людей. И его взгляд…

Я останавливаюсь у старой беседки, увитой плющом. Той самой, где мы с ним прятались от придворных в первые месяцы после свадьбы.

Я вспоминаю, как однажды, именно в этой беседке, он поймал меня во время дождя. Мы были одни, и он, смеясь, стряхивал капли с моих волос большими, теплыми ладонями, а потом его смех стих, и он прошептал, что запах мокрой листвы и моей кожи — это запах дома. Его дома.

Что я здесь делаю? На руинах прошлого.

Это мазохизм. Нужно уходить.

Я разворачиваюсь, чтобы пойти прочь, и в этот момент из темноты за моей спиной раздается тихий шорох.

Я не успеваю обернуться.

Чья-то рука в кожаной перчатке, словно стальной обруч, обвивает мою талию, резко притягивает к мощному телу. Паника взрывается в груди ослепительной вспышкой. Меня тащат назад, в темноту беседки, в густые заросли плюща.

Кто-то разворачивает и прижимает меня спиной к холодной каменной колонне, я чувствую, как мужское тело наваливается сверху, лишая возможности пошевелиться.

Мои глаза различают лишь высокий силуэт, темное пятно на фоне дневного света, пробивающегося сквозь листву.

Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать. Вдох, полный паники, обжигает легкие. Крик уже готов сорваться с губ, превратиться в оружие, в призыв о помощи…

Но он не звучит.

Вместо этого мои губы накрывают чужие.

Это не поцелуй. Это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он затыкает мне рот своими губами, лишая воздуха, лишая голоса, лишая воли.

Чужие губы — это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он затыкает мне рот, лишая воздуха, лишая голоса, лишая воли.

Я задыхаюсь от отвращения. Вкус его рта незнакомый, с привкусом вина и металла. Запах резкий, чужой, от него першит в горле. Все в нем неправильно. Все в нем — осквернение.

Плод внутри меня, который я только начала принимать, сжимается в ледяной, испуганный комок, реагируя на это насилие. Кто смеет⁈ Кто смеет касаться меня⁈

Я пытаюсь вырваться, бью кулаками по его груди, но он лишь сильнее вжимает меня в холодный камень.

Наконец он отрывается, тяжело дыша.

— Лиран… — шепот обжигает ухо. — Моя ведьма. Я так скучал.

Лорд Кейран?

Я узнаю его голос, и паника сменяется ледяной яростью.

— Убери свои руки, — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его.

— Тише, любимая, тише, — он не слушает. Его рука скользит с талии ниже, властно оглаживая изгиб бедра. — Я знаю, ты зла, что я проиграл сегодня в Совете. Но это лишь временное поражение. Скоро все изменится.

Он говорит быстро, возбужденно, его дыхание горячее и прерывистое.

— Слушай, наш план в силе. Я знаю, что ты нервничаешь. Но все идет как надо. Я — сын Императора, Лиран! Скоро все узнают правду, что я из рода Аматерас! И трон будет моим. Нашим!

Я замираю.

Что за бред? Что он несет⁉

Сын Императора? У Аргоса Аматераса есть внебрачный сын? Кейран — бастард? И какой к Хаосу план?

— Ты должна была видеть лицо Рагнара, когда Дрейк выступил. Жалкое зрелище, — продолжает он, и его пальцы сжимают мое бедро сильнее. — Но это неважно. Главное — это ты. И то, что у тебя внутри. Наш ребенок.

Слова падают в оглушительную тишину моего сознания, как камни в бездонный колодец.

Наш. Ребенок.

Мир качается вокруг меня, и я цепляюсь пальцами за его камзол, чтобы не упасть.

— Наш ребенок — ключ, Лиран. Ключ к престолу, ты же сама говорила! Плод нашей тайной любви, который узаконит мою власть. Никто не посмеет пойти против крови Аматерас, даже если она течет в бастарде. А Рагнар… он просто пешка, которую мы скоро уберем с доски.

Я смотрю на него, и не могу произнести ни слова. Разум отказывается принимать то, что слышит.

Ребенок… не от Рагнара?

Лиран… спала с Кейраном?

Какая же ты развратная шлюха! И к генералу моему залезла в постель, змеюка…

Мысль обжигает, но за ней, неожиданно, приходит не боль. А что-то другое. Странное, горькое, похожее на облегчение.