— Я понятно объясняю?

Мы в ловушке. Вдвоем. В этом хранилище мертвых слов и живой ненависти.

— Угрожаешь? — я поднимаю бровь, и этот жест Лиран, дается мне с пугающей легкостью. — Как это предсказуемо. Когда у генерала-дракона заканчиваются аргументы, он начинает жечь книги. Что дальше, Рагнар? Сожжешь меня? Ах, да. Ты это уже пробовал.

— Не смей говорить о ней, — цедит он, и его голос становится тихим, смертоносным.

— О ком? О твоей «дефектной» жене? — я бросаю слова ему в лицо, как камни. Каждое из них ранит и меня, но я не останавливаюсь. Я хочу видеть его боль. Хочу, чтобы его душа истекала кровью, как истекает моя. — О женщине, которую ты предал, а потом убил? Или ты уже забыл, как это было? Забыл ее крик?

Рагнар с рыком отшатывается, словно я его ударила. Его лицо искажается такой мукой, что у меня на миг перехватывает дыхание. Я вижу его не как монстра, а как сломленного, страдающего человека, и это осознание, словно нож в мое собственное сердце.

Ненавижу себя за такое сочувствие. Ненавижу его за то, что он его вызывает.

— Ты хоть что-нибудь чувствуешь, кроме своего долга? — вырывается у меня, и это уже не игра. Это крик моей души, запертой в чужом теле.

Я замолкаю, задыхаясь от собственной ярости.

Рагнар борется с собой. Его дракон, которого он так отчаянно пытается удержать в узде, рвется ко мне.

Он не говорит об этом, но я все чувствую. То, как напрягается каждый мускул его тела, вижу, как темнеют его глаза, становясь почти черными. И ядовитое, злобное торжество расцветает в пепле моей души.

Генерал мучается.

Его зверь узнает меня, даже в чужой проклятой оболочке.

Но сам Рагнар этого не понимает. Он думает, что это просто похоть, вызванная чувством вины.

А может, так и есть?

Может, это не его любовь ко мне все еще жива, а лишь его вина за мою смерть заставляет его видеть мой призрак в каждой тени?

Мысль отрезвляет, но торжество от его мучений никуда не уходит.

— Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь? — мой голос сочится ядом. — Думаешь, один раз не считается? Изменил, зачал наследника, и можно забыть, как о выполненном задании?

Я вспоминаю слова Элары. Всего одна ночь.

Часть меня, та, что отчаянно любила его, испытывает укол постыдного облегчения. Значит, у них не было страсти. Не было любви. Он не хотел ее так, как хотел меня.

Но другая, более сильная часть души кричит от боли.

Один раз или сто — какая разница? Он предал. Он переступил черту. И от этого все еще невыносимо больно.

— Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — продолжаю я.

— Это было необходимостью! — выплевывает Рагнар, и каждое слово пропитано отвращением к самому себе. — Долгом. И я не собираюсь обсуждать это с тобой. Того раза было достаточно. Наследник зачат. Больше этого не повторится. Никогда.

Он презирает меня. И себя. И от этого осознания его желание кажется еще более унизительным. Для него.

— Никогда? — мой голос становится вкрадчивым, похожим на шелест змеиной кожи. — Ты так в этом уверен?

Я сокращаю дистанцию, подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, лишь на мгновение, но этого достаточно. Мое бедро касается его, и я чувствую сквозь слои ткани его твердость, его предательскую, неопровержимую реакцию.

— Ты лжешь, генерал, — шепчу я ему на ухо, наслаждаясь тем, как он вздрагивает. — Но тело твое не лжет. Ты хочешь меня. Так же, как и в ту ночь!

Он отстраняет меня, жестко, но без лишней силы. В его глазах полыхает безумие — смесь вины, голода и отчаяния. Он думает, что сходит с ума. Что скорбь и долгое воздержание превратили его в животное.

— Мое слово — закон, — цедит он, отступая к двери. — Я сказал «никогда». Запомни это.

Он уходит, оставляя за собой звенящую тишину.

А я усмехаюсь ему в спину.

Слово генерала.

Его слово — действительно, закон!

Я помню, как это слово прозвучало в зале Совета несколько лет назад, когда он, вопреки воле отца, объявил о желании взять в жены меня, бесприданницу без метки.

И генерал сдержал слово. Даже несмотря на то, что пошел наперекор отцу.

Рагнар всегда держит слово.

Что ж. Тем слаще будет моя месть.

Теперь я буду его искушать.

Каждый день. Каждую ночь.

Я буду напоминать ему о его желании, зная, что он сам выковал для себя цепи.

Он не посмеет меня взять. Он дал слово.

А мне… мне так этого хочется. Просто чтобы увидеть, как он сломается.

Рагнар

Я возвращаюсь в свой кабинет, и каждый удар сапог о камень отдается в черепе глухим, раскатистым эхом. За спиной остается запах Лиран, ее насмешливый взгляд, ее победа.

Непослушная, надменная тварь.

Как она смеет? Как она смеет так вести себя со мной?

Ярость, горячая и вязкая, закипает в жилах, но под ней плещется ледяной слой растерянности.

Я терплю ее фарс и эту отвратительную необходимость лишь ради будущего наследника.

А после… после я найду способ избавиться от ведьмы. Отправлю в самый дальний монастырь, запру в башне. Что угодно, лишь бы не видеть ее лицо, не слышать ее голос.

Но дракон…

Что, во имя Хаоса, происходит с моим драконом?

Зверь внутри меня, который должен выть от тоски по своей истинной, который должен рвать и метать от одного вида ведьмы, затих.

Он не просто затих. В библиотеке он урчал. Как сытый хищник, почуявший свою добычу, свою самку. Мою.

Я с отвращением смотрю на свои руки. На тело, которое больше мне не подчиняется.

Разум кричал, что передо мной та, из-за которой я предал свою любовь, а плоть… плоть отзывалась на нее первобытным, постыдным голодом.

Я меряю шагами кабинет. Туда и обратно, как зверь в клетке.

В каждом движении тени на стене мне мерещится силуэт Айлин. В каждом скрипе половицы слышится ее смех.

Ярость уступает место чему-то худшему.

Бессилию.

Я, генерал-дракон, командующий легионами, не могу совладать с собственным телом.

Что это было в библиотеке?

Запах, сводящий с ума. Запах летнего луга после дождя. Запах моей Айлин.

Он исходил от кожи проклятой Лиран, от ее волос, и я задыхался в нем, как в мороке.

А ее взгляд… в ее ледяных, ведьмовских глазах на долю секунды вспыхнул знакомый огонь.

Вызов. Дерзость, на которую была способна только моя жена.

Иллюзия? Игра разума, истерзанного горем? Или темное колдовство ведьмы настолько сильно, что способно даже имитировать чужую душу?

Моя ладонь до сих пор помнит жар, исходящий от древних фолиантов, которых я коснулся.

Огонь, вырвался сам по себе.

Огонь, который послушен мне всегда, но рядом с ведьмой… рядом с ней он стал диким, неуправляемым. Таким же, как мой собственный зверь.

Мой взгляд падает на камин, где догорают поленья.

Огонь. Моя стихия, мое проклятие. Он забрал у меня брата. Он забрал у меня нерожденных детей. Он забрал у меня мою истинную Айлин.

И теперь он пляшет в глубине моих глаз, отражая безумие, которое грозит поглотить меня целиком.

Память, острая и жестокая, пронзает насквозь.

Та ночь… С Лиран…

Я был раздавлен отцом, унижен, пьян.

Покои ведьмы пахли приторно, душно, смесью благовоний и трав, от которых кружилась голова.

Я помню скользкий шелк ее платья, ее кожу — холодную, как мрамор. Руки Лиран касались меня, а я видел лицо жены.

Все было неправильно. Какое-то осквернение. И я пошел на него.

Ради Империи, твердил я себе. Ради спасения рода.

Какая чудовищная ложь. Если бы я знал, что это приведет к ее гибели, я бы сжег трон, Империю, весь этот проклятый мир, но сохранил бы Айлин.

Я подхожу к столу, заваленному докладами, картами, пергаментами. Рука сама тянется к стопке бумаг, переданных Люциусом. «Камни-Инверторы». Древняя, почти забытая магия. Я читаю строки, но буквы плывут перед глазами.

Кто-то подменил один из камней.

Значит, это не был несчастный случай. Это было убийство. Кто-то хотел смерти Айлин.