— Долга за мной нет. Скажите это вслух, господин Ланской. Здесь и сейчас, при людях. Что вышла ошибка, что обознались, и что Салтыков вам ничего не должен.

Ланской глядел на меня снизу, из кресла. В глазах его, поверх пережитого ужаса, ворочалась старая злоба, но ворочалась уже бессильно.

— Нет долга… — выговорил он хрипло. — Обознались. Ничего… не должен.

— Громче! — велел я.

— Нет за Михаилом Салтыковым долга! — он дёрнулся и тут же схватился за грудь, испугавшись собственного крика. — Обознались мы…

— Вот и славно, — я кивнул. — Дальше. Из города вы съедете в следующие три дня. Человека моего, Аркадия Венедиктовича, и дом Бутурлиных забудете навсегда, как и меня. За это я забуду вас. Письма мои останутся лежать, где лежат, покуда вы не работаете в Петербурге. И последнее, — я протянул раскрытую ладонь. — Бумаги!

— Какие ещё бумаги… — начал он, и я наклонился ближе.

Но я уже обо всём догадался. Сложил начало своего пути и итог этого столкновения.

В течение часа после моего пробуждения мне было заявлено и полицейским и Бутурлиным, что я потерял свою подорожную. Я тогда ещё до конца не понимал, что это значит и чем чревато.

Более того, я не понимал, куда она могла деться. Зато теперь до меня дошло.

— Подорожные, господин Ланской. Те, по которым вы зовётесь в разных городах по-новому. Среди них есть моя, её ваш человек прибрал в июле, вместе с моими деньгами. Несите укладку, или её принесёт квартальный, а это уже совсем другой разговор будет. Разумеете?

Он смотрел на меня долго, тяжело. Потом поманил пальцем полового и просипел что-то про шкатулку в задней комнате. Шкатулку принесли, и из-под двойного дна легла на стол пачка подорожных, перевязанная бечёвкой. Дюжина чужих имён, дюжина чужих дорог. Свою я нашёл третьей сверху, по знакомому имени, и спрятал на грудь. Вот, стало быть, где гуляла всё лето голубушка!

Хорошо ещё, что ей не успели воспользоваться. Не было у них шанса. Остались в столице и не собирались выезжать пока что.

Остальную пачку я взвесил на ладони, подошёл к печи и сунул в устье, на угли. Бумага вспыхнула разом. Ланской издал горлом звук, будто это его самого положили на угли. Дюжина имён, которыми он собирался зваться дальше, чернела и сворачивалась у него на глазах.

— И вот ещё что, — сказал я, глядя на огонь. — Игру мою вы взяли краплёной колодой. Полторы тысячи с меня спрашивать совести хватило. А вернуть? Понимаю, спущены деньги, прожиты, с ветру не возьмёшь. Но походная касса при вас есть всегда, без неё ваш брат из города в город не ездит. Полсотни, господин Ланской. За моё разбитое имя это дёшево. Требую пятьдесят рублей. Если не отдадите… Сами думайте, что случится.

Он поглядел на поручика. Тот, серый и мокрый, отлепился от стола и выложил из бумажника нужную сумму. Я убрал их, не считая на виду, хотя внутри у меня щёлкнули костяшки счётов. Двести сорок семь с полтиной. На шпагу теперь хватало, ещё и оставалось.

— Противоядие, — я выложил на стол два порошка жжёной магнезии в бумажках. — По одному сейчас примите. В воде растворите. Полегчает к утру. Остальные два приёма пришлю, как узнаю, что вы выехали за заставу. Не выедете в три дня, не пришлю, а что с вами станется дальше, я уже рассказывал. Не думайте, что в любой аптеке взять сможете. У меня магнезия особенная. Вы её повторить не сумеете. Никто не сумеет. Слушайтесь меня или умрёте. Других вариантов не дано.

Уходя, я задержался возле мужика с рубцом. Тот всё сидел на лавке, скрюченный, жёлтый, и глядел на меня снизу.

— Держи, — я положил перед ним бумажку, писанную ещё дома. — Тут всё просто, разберёшь. Вино брось вовсе. Хвойный отвар, кислая ягода, квашеное. Жирного и жареного не трожь. Проживёшь дольше, чем я тебе обещал, а бросишь пить совсем, так и вдвое. Захочешь большего, сыщешь меня в Мариинской больнице. Я там лечу и таких, как ты. Причём денег не беру.

Он взял бумажку осторожно, двумя пальцами, как берут раскалённое.

— Чудной ты, барин, — просипел он, но больно ему было это говорить. Мужик будто слёзы сдерживал. — Я ж тебя резать шёл! Правда ведь шёл!

— Шёл, да не дошёл, — хмыкнул я. — А печень твоя мне ножом не грозила, у меня с ней своих счётов нет, — я повернулся к выходу и услышал за спиной его тихий ответ.

— Задами иди, барин. Тут за углом любят таких, при деньгах которые. Задами целее будешь. Доверься мне.

Тут я был уверен, что он меня не обманывает.

Мы с Аркашкой выбрались в ночь и пошли, как велено, задами, петляя меж заборов и поленниц. Ветер с Невы продувал переулки насквозь, и только теперь, на ветру, меня наконец догнало.

По телу прошла приятная дрожь. Я, наконец, осознал, что достиг задуманного. Сделал всё, что хотел.

Тело брало своё. В операционной эта дрожь приходила после, когда больной уже зашит, и я знал, что этой дрожи надо просто дать выйти.

— Михайло… — Аркашка топтался рядом, заглядывая мне в лицо. — Ты чего? Худо тебе?

— Всё как раз наоборот. Хорошо мне, Аркадий Венедиктович, — хмыкнул я, намеренно назвав его по имени и отчеству. Забавляло меня это. — Всё кончилось. Можем быть спокойны.

На Большом проспекте я всё же сунул ему в ладонь три рубля. Просто чтобы избавиться от этого человека.

— Держи. На первое время. Они съедут в три дня, и тебя никто больше не ищет. Живи. Прошения свои пиши, грамоте детей учи. И вот что, Аркадий Венедиктович. К картам больше не подсаживайся. Ни с какой стороны стола.

Аркашка глядел на рубли, и подбородок у него прыгал.

— Я ведь тебя, Михайло, продал тогда… а ты…

— А я помню, — сказал я. — И ты помни. На том и разойдёмся.

Пришло утро следующего дня. И этим утром уезжал Сергей Петрович Бутурлин. На войну.

Двор с рассвета стоял вверх дном. Повозка была подана, денщик — военный слуга — увязывал вьюки. Дарья Гавриловна в накинутой шали командовала погрузкой корзин с домашней снедью, которой хватило бы на осаду небольшой крепости. Барон расхаживал вдоль возка, заложив руки за спину, придирался к упряжи. Был по-военному бодр, только желваки на скулах выдавали, чего ему эта бодрость стоила. Всё равно было тяжело провожать сына.

Я вынес кое-что от себя. Кожаную сумку, собранную и увязанную ещё третьего дня.

— Так, — сказал я, укладывая её поверх вьюка. — Корпия, полотно глаженое, жгут с закруткой. Игла с нитью в вине. Тысячелистник, мёд. Фляжку с хлебным вином долил доверху. Пусть будет в запас. К тому, что ты уже с собой сложил. Не пригодится — так с соратниками поделишься. Листки все три при тебе? Всё, что записал.

— При мне, — Сергей похлопал себя по груди, где под мундиром лежал внутренний карман. — Вода, кровь, ноги. Наизусть уже, Михайло, выучил. Во сне разбуди, отвечу, где жилу жать.

— Во сне и разбудят, — горько хмыкнул я. — Там по-другому не бывает.

Он поглядел на меня, и усмешка его увяла. Мы стояли друг против друга. Два человека, из которых один знал про эту войну столько, что этим знанием можно было отравиться, а второму предстояло в неё ехать. Я мог сказать ему только то, что уже сказал. Всё остальное было бы либо безумием, либо пророчеством, а пророков на войне не любят. Особенно если учесть, что пророчу я им поражение.

Так оно и будет. Иного, к сожалению, не дано.

Пока что. Француза победят потом. Гораздо позже.

А сейчас мне остаётся лишь набирать власть в медицинских круга. Власть, которая поможет победить быстрее и без потерь.

— Ну, — сказал он. — Давай, что ли, брат. Прощаемся!

Перед самой посадкой Дарья Гавриловна подошла к нему, вытянулась на цыпочках и надела ему на шею гайтан, особый шнурок, с маленьким образком. Сергей наклонился, дал себя перекрестить и поцеловал ей руку, и на эти полминуты во дворе стало совсем тихо, только лошадь переступала да позвякивала упряжь.

Мы обнялись, крепко, по-мужски, со стуком ладоней по спинам. Дарья Гавриловна не выдержала и заплакала в шаль, барон сдержался, стоял, как статуя. Но позже всё же отвернулся.