К вечеру поставили палатку. Вернее как: Петр ее поставил. Поручик делал это очень быстро, обходясь без нашей помощи и используя силу для того, чтобы сделать ледяные опоры и колышки там, где это было нужно. Саша молча разбирал наш скромный скарб, я пытался разжечь горелку, а Лиза расчищала площадку. Все на автомате: усталость уже перешла грань, где тело и разум спорят, кто первый сдастся и сдались оба. Когда палатка была готова, я влез внутрь и едва не уснул сидя. Пахло дымом, керосином и шерстью. Снаружи ветер шипел и стучал в полотно, как будто требовал и его впустить.
– Красота, – буркнул Петр, – Еще пару дней такой прогулки и можно в психушку без очереди. Не надоело? Мы хоть знаем, куда идем?
– Я согласен на психушку, – отозвался Альский, – там теплее.
Чагодаев хмыкнул, а Лиза молча разливала кипяток по кружкам. Саша сел у входа, глядя наружу. Я видел его профиль, прикрытый капюшоном: напряженный, усталый, словно замороженный…
– Думаешь, мы их найдем? – спросил я.
– Саамов? – блондин даже не повернулся ко мне.
– Саамов, – утвердительно повторил я.
– Если они захотят, чтобы мы их нашли – найдем. А если не захотят… тогда они сами нас найдут.
Он произнес это спокойно, но в голосе прозвучала такая усталость и безнадега, что у меня по спине пробежал холод. Куда меня черт дернул? Нужны мне были эти северные люди, говорящие с демонами: я вон с нежитью договориться не могу, а с чего-то решил, что смогу общаться с самой тьмой…
Фрыса подняла голову и зло зафырчала, прямо как сторожевая собака. Беспокоили ее явно не мы, а что-то в темноте за палаткой, но сколько мы не вглядывались – ничего не видели, только опускающийся на тундру вечер, ветер и поднимающаяся метель… Хотя не только микро-демону, но и мне казалось, будто в этой снежной мгле кто-то или что-то есть и этот кто-то движется вместе с нами: медленно и упрямо идет, повторяя наш путь и стараясь не выпустить из виду…
Мы поужинали практически молча. Ложки звякали о котелок и этот звук казался неестественно громким для мира, где все приглушенно снегом. Пламя горелки качалось, отбрасывая дрожащие тени на стенки палатки, а снаружи гудел ветер, словно кто-то ходил вокруг, трогая полотно пальцами.
– Мне уже основательно поднадоел север, – пробормотал кавказец, забираясь в спальник. – Здесь даже тишина злая! Вроде в тишине должно хорошо спаться, а тут нет уснуть не могу… Толи дело у меня дома! – Чагодаев перевернулся на бок и продолжил: – Там тоже горы но другие, и они по-доброму шумят. Ветер с долины идет – не воет, а поет, ночь не давит, как здесь, а укутывает… Ты лежишь, слышишь, как собаки внизу лают, как вода по камням течет, и думаешь: вот она, жизнь. Я с каждым днем здесь, на севере, все больше это понимаю…
– Это где такая красота? – спросил я, подтягивая к подбородку спальник.
– В Кахетии. Село у подножия гор, над Алазани. Наш дом старый, каменный, с балконом... Утром солнце прямо в окна светит и весь дом пахнет хлебом, вином и дымом. Знаешь, как виноград цветет? – Петр улыбнулся, глядя в потолок палатки. – Вот этот запах я даже в аду узнаю.
Саша, все это время молча сидевший у входа спросил:
– Ты же вроде из дворян…
– Из дворян, – отозвался Чагодаев с легкой насмешкой. – Когда-то это что-то значило. Отец говорил: «Петя, не живи прошлым, служи делу». Вот я и пошел в армию и Империи служить и дом свой защищать… А то, знаешь ли, надо не только уметь мечом махать, но и помнить, ради чего машешь.
– И ради чего ты машешь? – спросил я.
– Ради людей, – серьезно ответил Петр, – Раз Бог Жизни дал мне силу, дал и ответственность за людей. Хоть иногда кажется, что Империя про своих людей и забыла, но мы то помним. И кто если не мы их защитит?
Он зевнул и добавил с усмешкой:
– Говорят, кто на севере ночь пережил, тому в аду будет скучно. Одно у меня утешение!
Саша повернулся и устало сказал:
– Здесь ночь не переживают. Ее принимают.
Кавказец фыркнул, но спорить не стал. Все замолчали. Только ветер за стенкой палатки шептал, будто подслушивал разговор, а я вдруг понял, что его слова не просто фигура речи. Тут, на севере, действительно принимают: холод, тьму, демонов… И возможно, именно в этом принятии сила северных народов.
Через минут тридцать все уже спали. Даже Лиза в обнимку с Фрысой дремала, свернувшись калачиком в спальнике – княжна и правда стала “живее” что ли, у нее появилась потребность спать и есть как минимум. Фрыса тихо посапывала и во сне ее уши дергались, как у животного, которое спит очень чутко и вот-вот готово вскочить. Мне не спалось. Я лежал, глядя в потолок палатки и слушая дыхание спящих товарищей. От усталости в голове шумело, мысли текли и не за что было зацепишься. Где-то в глубине сознания копошилось ощущение, будто нас кто-то ведет по этой снежной пустыне: не преследует, не гонит, а именно ведет, как собака-поводырь слепца. Только вот не ясно куда…Сон не шел. А может и правда зря мы сюда приперлись? Нечаев, например, был уверен, что ничего стоящего в тундре мы не найдем. Уговаривать генерал-поручика отпустить нас в поход пришлось несколько дней: за это время Аркадий Львович успел пройти все психологические стадии от отрицания до принятия и, когда я в очередной раз пришел к нему, то сразу понял, что сопротивление моей идее пало:
– В тундру, значит, – уточнил генерал-губернатор в десятый раз, – туда, где даже черти на санках не ездят?
– Примерно туда, – ответил я.
Он повернулся, тяжело выдохнул и отмахнулся:
– Север – дело хорошее, пока ты в нем не по колено. А вы ведь прям по грудь залезаете. На кой черт тебе тундра сдалась?
Я пожал плечами: про саамов говорить нельзя, пришлось брехать что-то про странные эманации тьмы, чувство потока и прочую лабуду…
– Чувствует он, – передразнил Нечаев. – Человек, который поджег свою бороду, первым запах чует, понимаешь к чему я.
Я молча кивнул.
– Виктор, я тебя не так давно знаю, но уже успел понять что ты все время лезешь туда, где даже вороны задом летают. Скажи лучше честно: на кой черт тебе эта прогулка?
Я не знал, что сказать поэтому тупо повторил: мол, есть ощущение, будто сама тьма меня зовет! Император же не просто так сюда не север меня сослал, а чтобы я тьму исследовал, вот я и стремлюсь…
– Тьма зовет, свет зовет… – проворчал генерал-губернатор. – Все всех зовут, а потом меня могилы рыть зовут. Без ума голова – ногам пагуба.
Он посмотрел на меня как отец на непутевого сына: без злости, с каким-то тяжелым пониманием:
– Идите. Раз свербит я ж все равно не отговорю! Да и город от вас отдохнет немного, успокоится… Времени даю неделю с небольшим, дальше священник приедет из Петрограда, будет вашу Фрысу смотреть. Чтобы вернулись! И моих людей с собой не тащи…
Он сделал паузу, затянулся и добавил:
– И смотри мне, не возвращайся с очередной тварью в придачу. Желанному гостю у нас горячий привет, а незваному – нас дома нет!
…Кстати, изначально я не думал, что Чагодаев решит идти с нами в тундру, хотя ему о цели нашего путешествия я сказал правду. Петр тут же заявил, что без себя нас не отпустит:
– Если вы идете искать северных шаманов, то вам точно нужен кто-то, кто хотя бы знает, что делать, если шаманы не вам обрадуются.
Так нас стало четверо. Олег хотел идти тоже: вцепился в Сашу, говорил, что не может оставить господина одного, что уже восемь лет – после аварии – везде как тень следует за своих хозяином, но Альский проявил хладнокровие и стойкость, заявив что хочет пройти этот путь сам…
Ночь снова затянулась снегом. Ветер стих окончательно, и тишина стала такой плотной, что казалось, будто мир замерз, и мы в него вмерзли. Я не заметил, как за своими воспоминаниями заснул и сейчас проснулся от того, что Фрыса зашевелилась. Вылезла из рук Лизаветы, подошла ко входу и села, напряженно глядя в снежную мглу. Шерсть поднята, глаза сверкают... Лиза спала, обняв спальный мешок, Петр тихо храпел, а вот Альский проснулся – сидел снова у входа не двигаясь.
