Там, в тени массивного входа, его ждал Хокон, чей взгляд прошивал насквозь.

Едва они оказались достаточно далеко от любопытных ушей, мормэр остановился и впился в зятя испытующим взглядом. Тревога, которую он сдерживал перед гостями, теперь отчётливо проступила в его негромком голосе.

— Что стряслось, Хокон? — выдохнул он. — С Мойрой беда?

Хокон коротко качнул своей головой, успокаивая старика.

— Мойра в полной безопасности.

Амлайб шумно, с облегчением выдохнул, но суровое выражение лица зятя не предвещало ничего доброго.

— Однако вести у меня скверные, — продолжил Хокон, указывая в сторону внутренних покоев. — Пройдемте в ваш кабинет, лорд. Там я изложу всё по порядку.

Мормэр ещё мгновение всматривался в его стальные глаза, словно пытаясь заранее прочесть правду, а затем молча кивнул и они стремительно направились в глубь донжона, где дубовые двери кабинета скрыли их от остального мира.

Рассказ Хокона был предельно краток и ледяно спокоен. Но каждое его слово, точно удар молота, подтверждали свидетели: Бьёрн, Эйрик, Хрольв и Орм. Воины говорили скупо, без лишних прикрас — так докладывают те, кто привык отвечать головой за увиденное собственными глазами.

Когда замолк последний голос, в кабинете воцарилась свинцовая, удушливая тишина.

Лорд Амлайб замер у стола, до белизны в костяшках опираясь на него ладонями. Его лицо медленно, пугающе наливалось багровым гневом, а в глазах зажёгся опасный огонь.

— Где они… — прохрипел он, и голос его сорвался на глухой рык. — Где эти мерзавцы?

— В темнице, под надёжной охраной, — коротко отчеканил Хокон.

Мормэр резко выпрямился, словно сбрасывая с плеч груз прожитых лет.

— Веди.

Он бросил властный взгляд на своего верного соратника:

— Юэн — ты с нами.

Они спустились в чрево замка, где каменные своды дышали сыростью и могильным холодом, а чадящие факелы бросали на стены длинные, изломанные тени. Старая дубовая дверь первой камеры отворилась с протяжным, зловещим скрипом.

Элли сидела на узкой, вросшей в стену лавке. Стоило ей увидеть вошедших, как её лицо мгновенно преобразилось. В одно мгновение исчезла хищная маска заговорщицы — она съёжилась, обхватив плечи руками, точно брошенный и испуганный ребёнок.

— Дядюшка… — едва слышно прошептала она, поднимаясь навстречу свету.

На её лице расцвело выражение кроткой, почти святой невинности, а в глазах заблестели непрошеные слёзы.

— Ты пришёл спасти меня? Ты ведь знаешь, что я ни в чём не виновата…

Она страдальчески опустила ресницы, и по бледной щеке медленно скатилась одинокая, чистая, как роса, слеза.

— Я ни в чём… ни в чём не виновата… — повторила она. — Меня оклеветали враги, дядюшка… — сорвалось с её дрожащих губ.

В этом тусклом свете она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что любой, кто не ведал страшной правды, не задумываясь, бросился бы ей на помощь. Если бы Орм не видел всё собственными глазами… Если бы своими ушами не слышал каждое слово её грязного сговора… Если бы сам не вытряхнул из её белья тот проклятый пузырёк с ядом… возможно, он и сейчас бы дрогнул.

Но теперь в его груди выгорело всё, кроме ледяной, беспощадной ярости.

Он шагнул из тени прежде, чем кто-либо успел вскинуть руку. Его огромная ладонь, привыкшая к рукояти меча, мёртвой хваткой сомкнулась на тонкой шее Элли, впечатывая её в холодный камень стены.

— Правду говори… — прошипел он ей в самое лицо, и в этом шипении слышался скрежет стали. — Говори, Вавилонская блудница!

Элли забилась, хватая ртом воздух, её пальцы отчаянно и беспомощно царапали его кожу, но рука Орма была непоколебима, точно железный обруч. Он лишь сильнее сжал пальцы, глядя, как из её глаз исчезает напускное смирение, уступая место животному страху.

Маска кротости окончательно сползла, обнажив хищный оскал. Глаза Элли вспыхнули ледяной, первобытной ненавистью.

— Да! — захлебываясь в хватке Орма, прохрипела она. — Да, это правда!

С трудом ловя ртом воздух, она выпрямилась, насколько позволяла железная рука на горле. Её голос, ещё недавно нежный и певучий, теперь напоминал змеиное шипение, полное яда.

— Я хотела её наказать! Слышишь? Я, а не эта безмозглая корова, должна была носить титул леди!

Мормэр замер, поражённый этим превращением. В его взгляде читалось искреннее, почти детское недоумение.

— За что наказать, несчастная? — глухо спросил он, делая шаг к племяннице. — За то, что ты росла в тепле и сытости под моим кровом? За то, что Мойра любила тебя и называла сестрой?

И тут плотину прорвало. Последние крупицы притворства исчезли, и из уст Элли хлынул неостановимый поток желчи. Она заговорила быстро, захлёбываясь словами, точно яд копился в ней годами и теперь искал выход. Она выплёскивала свою лютую обиду: на красоту Мойры, на её положение, на слепую любовь отца и безграничное уважение челяди.

Слова её, путаные и горькие, рисовали картину «несчастной любви», в которой Мойра якобы была единственным препятствием, разрушившим её будущее. Правда в её речи намертво переплелась с извращённой ложью, приправленной завистью, но о главном она продолжала молчать с упорством обречённой.

Она ни словом не обмолвилась о своей роли в похищении кузины. Не обмолвилась о тех, кто помогал ей… и о том, как они потом исчезли. И уж тем более ни звука не проронила о своих тайных играх со святошей Отриком. Но и того, что сорвалось с её губ, было более чем достаточно.

Когда Элли наконец умолкла, содрогаясь всем телом от прерывистого дыхания, в камере воцарилась гнетущая тишина.

Лорд Амлайб застыл, точно изваяние. Краска медленно сбегала с его лица, оставляя мертвенно-серый, пепельный оттенок. Он всматривался в черты племянницы с таким немым ужасом и горечью, будто перед ним стоял совершенно незнакомый, чужой человек, соткавшийся из ночных кошмаров. Было очевидно — старый мормэр не просто раздавлен, он потрясен до самых глубин своей измученной души.

Разговор с Ангусом вышел куда короче, но вязкий воздух темницы, казалось, стал ещё напряжённее.

Его привели из соседней камеры. Связанные руки, измятая дорогая одежда и бегающий взгляд — от былого высокомерия не осталось и следа. Перед лордом Амлайбом и Хоконом он больше не походил на того дерзкого заговорщика, который еще несколько часов назад, развалившись у очага, смаковал детали своего триумфа. Теперь он напоминал пойманного в силки зверька: бледного, растерянного и жалкого. План его был понятен.

Хокон смотрел на него с ледяным спокойствием, которое пугало сильнее любого крика.

— Ты хоть понимаешь, — негромко произнёс он, — что на таком сроке от этого зелья Мойра не просто потеряла бы дитя? — Ярл сделал короткую, гнетущую паузу. — Она бы захлебнулась собственной кровью. Скончалась бы в таких муках, которые тебе и не снились.

Ангус заметно вздрогнул, его плечи поникли. Хокон продолжал всё тем же ровным, безэмоциональным тоном:

— И какого наследника ты рассчитывал получить от Мойры в будущем? — Он чуть склонил голову набок, ловя взгляд пленника. — Разве твоя любовница забыла упомянуть, что, вытравив вашего общего первенца той же настойкой два года назад, она навсегда стала пустоцветом? Так действует это зелье.

Эти слова хлестнули Ангуса сильнее плети. Он вскинул голову, ловя ртом воздух.

— Я… я не знал! — выдохнул он, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Клянусь всеми святыми, я не знал об этом!

Он перевел лихорадочный взгляд с Хокона на мормэра, ища хоть каплю сочувствия.

— Я не убийца! Я не хотел её смерти!

В этот момент из тени шагнул Бьёрн.

— Да что ты говоришь? — громогласно расхохотался он, и этот смех, полный грубой насмешки, ударил в каменные своды. — Не убийца? А как же ярл Хокон? Мы все прекрасно слышали, как ты примерял ему саван и выбирал яд покрепче. Даже место захоронения подобрал.

Ангус побледнел до синевы. Его губы мелко задрожали, но слова иссякли — оправдываться перед теми, кто слышал его собственное признание, было бессмысленно.