— Будет слаще лесного мёда, — уверенно пообещал он.

И не обманул. Когда на этом сиропе сварили первую партию ягод, даже старый ворчун Доннхад был вынужден признать:

— Вот это истинное дело. Сладость — язык проглотишь!

Теперь деревенские женщины и детвора целыми днями пропадали в низинах и у болот, собирая последние осенние ягоды. Ароматное густое варенье расходилось быстрее, чем поспевало в чанах, но Хокон наложил на него строгий запрет.

— Это наш стратегический запас, — веско произнес он. — Зимой это снадобье спасёт не одну жизнь от лихорадки и немощи.

Доннхад тяжело вздохнул, но на губах его заиграла невольная улыбка. Да, ярл был грозен — стоило ему лишь повести бровью или сверкнуть сталью во взгляде, как у самого храброго воина в груди разливался ледяной холод. А уж когда он вскидывал свои пудовые кулаки…

Да и верные его даны — Бьёрн и Орм — повсюду следовали за ним, словно две мрачные тени. Огромные, угрюмые, они вечно зыркали по сторонам из-под тяжёлых бровей, будто высматривая, кому бы первому свернуть шею.

— Те ещё забияки, — пробормотал под нос управляющий.

Но затем он снова обвёл взглядом оживший двор. Работа спорилась, в амбарах царил образцовый порядок, мастера светились довольством, а люди были сыты и полны надежд. Замок, ещё недавно казавшийся холодным и сонным, теперь пульсировал новой, могучей жизнью.

Старый Доннхад поправил пояс и тихо, почти шёпотом, сказал самому себе:

— А ведь, если по совести… всё у нас теперь ладно. Совсем ладно.

Хокон.

Я шёл по коридору западного крыла, невольно замедляя шаг. Знакомые стены и двери теперь виделись мне иначе — сегодня ремонт в наших покоях был наконец завершён.

Если судить строго, многое всё ещё выдавало суровую природу этого замка: кладка оставалась грубой, а тяжёлые потолочные балки, потемневшие от вековой копоти, хранили на себе печать времени. И всё же для этих мест то, что нам удалось сотворить, граничило с чудом. Такого мастерства здесь не видели никогда.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл. Комната тут же окутала меня густым, медовым ароматом свежего дерева.

Половицы под ногами были безупречны — ровные и гладкие, словно палуба моего драккара. Я с удовольствием провёл подошвой сапога по светлым доскам и одобрительно кивнул. Сделано на совесть, Фроде превзошёл сам себя. Старый мастер в последние дни будто сбросил с плеч добрый десяток лет: мои идеи так пришлись ему по душе, что он трудился с азартом юнца, у которого в руках впервые оказался верный топор.

Я прошёл вглубь комнаты, осматривая плоды наших трудов. Кровать заняла своё законное место — широкая, основательная, с высоким резным изголовьем. Сундуки, конечно, никуда не делись — в этом мире без них не обойтись, — но теперь их теснили настоящие платяные шкафы. Массивные, добротные, с тяжёлыми дверцами и глубокими полками внутри. Для местной знати, привыкшей хранить добро в ларях, это было диковинкой, почти роскошью.

— Представляю, как округлятся глаза у Мойры… — невольно усмехнулся я.

Я распахнул одну из створок. Внутри ждали аккуратные ряды полок и перекладины для платьев. Больше никакой вечной возни с мятой одеждой на дне сундуков. Довольный результатом, я закрыл шкаф и двинулся дальше.

Тесть тоже заглядывал на осмотр. Помню его лицо: он медленно мерил комнату шагами, озадаченно трогал свежие половицы и с опаской открывал тяжёлые створки шкафов. Заглянув в каждый угол, Амлайб только диву давался.

— Ну, ярл… — выдохнул он тогда, качая головой. — У нас отродясь такого не видывали.

— Теперь увидят, — коротко усмехнулся я.

Я прошёл в соседнюю комнату, где Фроде особенно дал волю фантазии. Старый мастер изготовил для нас с Мойрой настоящие кресла — массивные, с высокими спинками и широкими, удобными подлокотниками. Я опустился в одно из них, утопая в мягкой набивке, и слегка качнулся, пробуя конструкцию на прочность.

Хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо для этого времени.

Я рискнул замахнуться и на диван. Когда я впервые объяснил Фроде свою задумку, он долго чесал бороду, озадаченно крякал, но в итоге взялся за работу с таким азартом, будто ему подарили лучшую в мире игрушку.

— Вот это дело… — бормотал он под нос, вгрызаясь долотом в дерево.

Но истинная гордость мастера ждала меня дальше. Я толкнул дверь в будущую детскую.

Комната пока казалась непривычно просторной, но всё самое важное уже заняло свои места. У стены замер аккуратный, но крепкий шкафчик, а в самом центре стояла она — детская кроватка. Фроде в точности воплотил мой чертёж: решетчатые стенки из гладких, тщательно отполированных брусочков можно было легко поднимать и опускать.

Я провёл ладонью по поручню. Дерево было шелковистым, без единой задоринки. Внутри ждал упругий и мягкий матрас, а рядом примостился пеленальный столик — простая, но незаменимая вещь с высокими бортиками и удобной полкой для пелёнок.

Я удовлетворенно кивнул собственным мыслям.

— Вот это я и покажу Мойре в первую очередь.

Она должна была увидеть это чудо первой. Я вышел в залу, пропахшую стружкой и воском.

Фроде, при всем его таланте краснодеревщика, больше всего радовался вовсе не изыскам мебели — его суровая душа по-настоящему прикипела к моему самогонному аппарату. Стоило мастеру впервые пригубить «огненную воду», как в его глазах вспыхнул такой восторг, какой не вызывал даже самый редкий сорт дуба. С тех пор он стал моим самым частым гостем.

Впрочем, на чистом перваче я не остановился. В лаборатории теперь выстроились целые ряды пузатых горшков: часть я настоял на дубовой коре для благородной горечи и густого цвета, часть — на терпких поздних ягодах и сушёных плодах. Ароматы стояли такие густые, что даже угрюмый Бьёрн то и дело заглядывал на порог, шумно втягивая носом воздух.

Не забыл я и о пользе: мята, зверобой, полынь и шалфей превратились в целебные настойки. Жизнь в этих краях длинная и суровая, лишним такое лекарство не бывает.

Я ещё раз обвёл взглядом комнаты. Теперь не хватало лишь последнего штриха — той мягкой красоты, которая превращает холодный камень в настоящий дом. Ковры, тяжёлые гобелены, пушистые покрывала и россыпь подушек… Это уже было царством Мойры, её законной заботой.

— Пора, — невольно усмехнулся я своим мыслям.

На время ремонта Мойра вернулась в свою тесную девичью спальню, а я… я делил кров с Бьёрном. Мой верный дан поначалу ворчал на тесноту, но быстро смирился.

Я накинул на плечи тяжёлый плащ и направился к выходу. Пришло время вернуть хозяйку в её обновленные покои и увидеть, как свет в её глазах сделает этот дом по-настоящему тёплым.

Мойра.

Я сидела у окна, сосредоточенно вышивая крошечный чепчик. Тонкое белоснежное полотно мягко покоилось на моих ладонях, а игла едва слышно поскрипывала, пронзая податливую ткань. Под моими пальцами расцветали изящные узоры — хрупкие веточки и бутоны полевых цветов.

Для моего сыночка.

На мгновение я отложила работу и нежно провела ладонью по гладкой материи. С каждым прожитым днём осознание становилось всё отчетливее и ближе: совсем скоро я стану матерью. У меня будет сын. Мой маленький, родной мальчик. От этой мысли в груди разливалось такое невыносимое тепло, что порой становилось даже страшно — неужели это счастье наяву?

Пока в нашем крыле вовсю кипел ремонт, я временно вернулась в свою старую девичью комнату. Хокон настоял на переделке почти сразу после нашего приезда. Помню, как он долго мерил шагами наши общие покои, хмурился и с неприкрытым недовольством изучал глубокие щели в оконных рамах и ледяную кладку стен.

— Ты не выдержишь здесь эту зиму, — ворчал он тогда, пробуя на ощупь холодный камень. — И ребёнку в таком склепе не место.

Сказал — и просто приказал всё переделать, не терпя возражений.

Утеплить стены. Настелить новые полы. Смастерить мебель…

Тогда я лишь молча слушала, поражаясь той непоколебимой уверенности, с которой он принимал решения. Игла вновь плавно скользнула сквозь ткань, повинуясь моим мыслям. Я невольно улыбнулась: странно было осознавать, но я почти привыкла называть его мужем. Своим мужем.