— Уйми свою ярость, Гэллоуэй! — голос конунга перекрыл гул назревающей битвы. — Мы прибыли с миром и по праву союзников, а не завоевателей! Моё слово — залог безопасности этого дома!

Но сталь уже пела в воздухе, и кровь готова была окропить камни Стаффорда, если бы не внезапный, леденящий душу возглас. Брат Отрик, чей тёмный силуэт возник на галерее над самыми воротами, воздел руки к серому небу, и его голос, усиленный эхом каменных сводов, заставил воинов замереть.

— Именем Всевышнего, опустите клинки! — провозгласил Чёрный Ворон, и в его тоне почудилась воля самой Церкви. — Сия дева, Мойра Мак Гилле-Бригте, отныне и до последнего часа разбирательства пребывает под священным покровительством Святой Матери-Церкви!

Он перевёл свой острый, немигающий взор с Амлайба на Свейна, и те невольно отступили.

— Всякий, кто прольёт здесь хоть каплю крови, станет врагом Рима и короны! Уберите оружие, ибо ныне не мечи, но Божье правосудие станет вершителем ваших судеб. В стенах сего замка воцарится мир Господень, пока истина не будет явлена миру!

Под этим ледяным давлением ярость Амлайба бессильно угасла, а Хокон, скрежетнув зубами, опустил взор. Эдвард Корвид, не сводя глаз с Отрика, медленно вернул меч в ножны, даже не понимая, что Чёрный Ворон только что сплёл вокруг них новую, ещё более опасную сеть.

В главном зале Стаффорд Бура, где под закопчёнными сводами гуляли сквозняки, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием воинов и треском огромных дубовых поленьев в очаге. За длинным столом, разделявшим зал на два враждующих берега, сошлись те, кто ещё мгновение назад готов был вцепиться друг другу в глотку.

Брат Отрик занял место во главе стола, по правую руку от хмурого элдормена Этельвирда. Его чёрная сутана поглощала свет факелов, делая его фигуру пугающе бестелесной.

— Мы собрались здесь не как воины на поле брани, но как чада Господни, ищущие правды, — начал он, и голос его, мягкий и вкрадчивый, поплыл над столом, точно ядовитый туман. — Ситуация, в коей мы оказались, сколь прискорбна, столь и щекотлива.

Он перевёл взор на Амлайба, чьи пальцы всё еще судорожно сжимали рукоять меча, лежащего на коленях.

— С одной стороны — почтенный мормэр Гэллоуэя, чьё отцовское сердце обливается кровью. С другой — доблестный конунг Свейн и его брат ярл Хокон, чьи права на деву также не лишены… — Отрик сделал искусную паузу, — определённого веса в глазах северных законов.

Хокон подался вперёд, его глаза сверкнули яростью, но Отрик едва заметным жестом ладони заставил его умолкнуть.

— Однако, — продолжил Чёрный Ворон, и в его интонации прорезался холодный металл, — леди Мойра ныне под покровом Церкви. И прежде чем мечи решат, чей дом она украсит, мы должны выслушать тайную исповедь. Ибо в Гэллоуэе и в данских землях говорят разное, а истина, как известно, любит тишину исповедальни.

Он бросил быстрый, пронзительный взгляд на лорда Амлайба.

— Мы не станем торопиться с выводами. Пусть гнев остынет под сенью этих стен. Я лично приму показания всех сторон, и горе тому, кто солжёт перед лицом Личфилдского епископства. Пока же — пусть кубки будут полны, а сталь остаётся в ножнах. Мы здесь, дабы явить миру Божье правосудие, а не человеческую резню.

Эдвард Корвид почувствовал, как по спине пробежал холодок: Отрик не просто гасил пожар, он расставлял капканы, превращая замок в клетку, где каждое слово могло стать смертным приговором.

Когда последний каравай был преломлён, а тяжёлые кубки с элем опустели, над залом воцарилась тишина, какую знают лишь стены соборов. Брат Отрик, чьё чёрное одеяние казалось глубокой тенью среди пёстрых мехов и блеска стали, медленно поднял глаза от стола. Наступил час дознания.

Сначала перед крестом и пергаментом склонил голову конунг Свейн, чья гордость была смирена святостью места. Следом свою правду поведал мормэр Амлайб, чьё слово в Гэллоуэе ценилось дороже золота. И наконец, один за другим, свидетельствовали шесть ярлов Дании — суровые мужи, чьи мечи покоряли моря. Каждое слово ложилось на весы божьего правосудия, сплетая воедино обрывки клятв, сражений и древних прав.

Когда же голоса мужчин затихли, брат Отрик замер напротив Мойры. Его взгляд, острый и холодный, точно наконечник стрелы, впился в лицо девушки, не оставляя места для маневра.

— Скажи мне, дева, — голос Отрика прозвучал тихо, но в тишине комнаты он разнесся подобно удару бича, — разделил ли с тобой ярл Хокон своё ложе в те ночи, что ты провела в его владениях?

Мойра побледнела, её дыхание перехватило, а слова застряли в горле. Она замешкалась, судорожно сжимая пальцы.

— Да или нет, дева? — не давая ей опомниться, вновь вопросил преподобный, и в его интонации прорезалась властная суровость судьи.

— Да, преподобный отец, но… — выдохнула она, пытаясь внести ясность и добавить слово в свою защиту.

— Я услышал тебя, дева, — Отрик мягко, почти ласково перебил её, обволакивая ответ своим вкрадчивым красноречием, не позволяя правде сорваться с губ.

Он сделал шаг ближе, и тень его сутаны накрыла Мойру, словно крыло ворона. Паутина, которую он плёл, становилась всё теснее.

— А с тобой ли ещё тот кинжал, — продолжал он, и в его глазах блеснул опасный интерес, — что ты взяла себе после того, как ложе было разделено? Тот самый клинок, чью рукоять украшают слёзы Фрейи? Покажи нам его, Мойра.

Дрожащими руками девушка извлекла из складок плаща изящное оружие. Золото и янтарь рукояти тускло мерцали в полумраке.

— Вот он, — прошептала она, протягивая кинжал Отрику.

Кинжал, что Мойра медленно извлекла из складок своего дорожного плаща, казался чужеродным и грозным в полумраке замковых стен. Это было изысканное творение заморских мастеров, где сталь, серебро и злато сплелись в смертельном союзе.

Его рукоять, выточенная из чёрного агата, была оплетена тончайшей золотой нитью, напоминающей чешую змеи. Но истинным сокровищем были «слёзы Фрейи» — крупные капли чистейшего янтарного меда, вкрапленные в навершие. В слабом свете свечей они вспыхивали глубоким, тревожным огнём, словно в них застыло само закатное солнце Севера.

Узкое, хищное лезвие было выковано из многослойной стали, по которой бежали морозные узоры, подобные дыму на зеркале льда. У основания клинка, в самом перекрестье гарды, сиял одинокий рубин в серебряной оправе, багровый и тяжёлый, точно запёкшаяся капля крови, не успевшая остыть и делавший этот кинжал поистине бесценным.

Чёрный Ворон принял сталь, и его пальцы с почти любовной осторожностью коснулись холодного лезвия. На его губах заиграла едва заметная, торжествующая улыбка.

Кинжал Хокона вспыхнул в круге огня: «слёзы Фрейи» на рукояти засияли медовым блеском, а багровый рубин в перекрестье запульсировал, точно живое сердце.

— Взгляните на сие сокровище, милорды, — голос Отрика был мягок, как шёлк, и столь же опасен. — Перед нами не просто сталь, но залог, оставленный в тишине ложа.

Он обвёл присутствующих пронзительным взором, задержавшись на побледневшем лице Амлайба.

— Скажите мне, почтенные мужи: станет ли пленница хранить у самого сердца столь ценный дар своего мучителя? Станет ли она беречь кинжал, украшенный янтарными слезами, если бы он не был символом добровольного союза и разделённого пламени? Ложе было разделено, и этот клинок, этот утренний дар — безмолвный свидетель того, что принуждение здесь уступило место… согласию.

Слова Чёрного Ворона упали в тишину зала, точно капли яда в кубок. Хокон победно выпрямился, его глаза сверкнули торжеством хищника, почуявшего близость добычи. Амлайб же, глядя на кинжал своей дочери в руках священника, почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться, подточенный этой искусной ложью.

— У меня пока всё, — произнес он, пряча кинжал в широком рукаве. — Остальное — в тишине исповедальни, где лишь Бог будет нам судьей. Идем за мною, дева…

Он развернулся, и Мойра, чувствуя, как кольцо ловушки сжимается вокруг её судьбы, покорно последовала за чёрной фигурой в глубь тёмных коридоров Стаффорда.