— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.

Рука Ирвина взметнулась быстрее мысли — хлёсткий удар прервал дерзкую речь, и на бледной щеке Элли вспыхнуло алое пятно, точно след от раскалённого клейма. Девушка пошатнулась, схватившись за край стола, но ни одна слеза не увлажнила её глаз; она лишь сильнее стиснула зубы, взирая на отца с немым пренебрежением.

— Замолчи! — прорычал он, и в этом рыке слышалось отчаяние раненого льва. — Не смей позорить своё имя и моё!

Он тяжело дышал, грудь его вздымалась, точно после изнурительного поединка, в котором он сражался не с дочерью, а с собственными призраками.

— Я чту своего брата, — продолжил он тише, стараясь укротить бушующий в душе гнев. — И я люблю свою племянницу. Мойра — священная кровь нашего дома, и в её жилах течёт честь нашего рода!

Элли отвела взгляд, но в её зрачках, расширенных от боли, не было и тени раскаяния — лишь едкая, жгучая обида, отравляющая её сердце годами.

— Кровь… — прошептала она, и в этом шёпоте послышался свист змеи. — Да, кровь… Только её кровь — законная госпожа, а моя — горькое напоминание о твоём падении.

Ирвин устало провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску прожитых лет.

— Ты полагаешь, дитя, что мир сей воздвигнут на весах справедливости? — проговорил он глухо. — Неужели ты думаешь, что я не платил втридорога за своё рождение? Посмотри на этот боуэр: я живу здесь, в тени, а не под высокими сводами парадного зала. Я брат лорда, но не его наследник. И всё же, — он выпрямился, и в его осанке проступило величие, — я никогда не помышлял о предательстве родного крова.

Он приблизился к ней вплотную, и голос его стал твёрд и холоден, как клинок из рейнской стали.

— Скажи мне правду, Элли. Ты вела речи с тем конюхом? Ты подстрекала этого несчастного к безумству?

Элли хранила молчание, упорное и мрачное. За стенами боуэра завыл ветер, и пламя в очаге испуганно метнулось в сторону, отбросив на бревенчатые стены длинные, тревожные тени, похожие на танцующих демонов.

— Если ты замешана в этом чёрном деле, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Ирвин, — ты погубишь не только свою душу. Ты навлечёшь несмываемый позор на мои седины. А этого, клянусь честью, я не переживу.

Девушка подняла на него взор — в нём плескалась гремучая смесь упрямства, обиды и того самого опасного чувства, что зовётся завистью, долго копившейся в безмолвии тёмных углов.

— Разве я повинна в том, что чьи-то тайные порывы совпали с волей самого неба? — Проронила она наконец с ледяным спокойствием. — Но если Господь пожелал смирить гордыню Мойры… я не стану чинить Ему препятствий.

Она медленно увела руки за спину, пряча их в глубоких складках платья, и в этом движении было больше признания, чем в самой горькой исповеди. Там, в тени тяжёлой ткани, её пальцы судорожно сжимали холодную рукоять, а липкая, ещё теплая влага медленно подсыхала на коже, стягивая её невидимыми узами греха.

— Я лишь не стала преграждать путь року, который и без того дышал ей в затылок, — добавила она, и в глазах её мелькнул торжествующий блеск. — Разве преступно отойти в сторону, когда сама судьба вершит свой суд? Ты не увидишь на мне багряных следов, пока я сама не пожелаю их явить, но я и не обещала умолять провидение о пощаде для неё.

В её словах сквозила та полуправда византийского басилевса, что ранит коварнее, чем прямое признание. Она облекала своё злодейство в одежды высшей воли, искусно обходя само покаяние, но сохраняя в тайне смертоносный металл, всё ещё спрятанный в складках её наряда.

Ирвин долго и пристально вглядывался в лицо дочери, словно читал раскрытую книгу, написанную на непонятном языке. В этом тесном домике, приютившемся в тени величавой цитадели, зарождалась буря, грозившая стать не менее сокрушительной, чем те грозы, что веками терзали суровые земли Мак Гилле-Бригте.

Лето ушло незаметно, как уходит воин после пира — без слов, но оставив за собой следы.

Осень вступила в пределы земель Мак Гилле-Бригте вкрадчиво, лишь первым прохладным дыханием ветра и потяжелевшим, налитым синью небом. Золото ещё не тронуло леса, но лиловый вереск на холмах уже начал терять свой яркий блеск, становясь глубже и темнее. Трава на склонах, всё ещё хранящая летнее тепло, покорно склонилась под тяжелой утренней сыростью.

Над морем всё чаще застывала серая дымка, неспешно укрывая дальние берега, точно тонкий полупрозрачный шёлк. Вода в заливе утратила лазурь, наливаясь холодной сталью, а крики чаек над прибрежными скалами зазвучали пронзительно и остро, пробуждая в сердце тревожное предчувствие скорых перемен.

В большом зале замка горели факелы, хотя был ещё день. Свет их отражался в щитах, развешанных вдоль стен, и в длинных тенях, что ложились на каменные плиты пола.

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.