Гуго склонил голову в глубоком, исполненном уважения поклоне, вглядываясь в лицо женщины, разделившей участь его побратима. Затем он внезапно встряхнулся, словно сбрасывая оцепенение.

— Да что же я держу вас на пороге, точно случайных путников! — воскликнул он, широким жестом указывая на распахнутые двери донжона. — Скорее в замок! Сначала — тепло очага, мягкое вино и заслуженный покой, и только потом, мой друг, ты поведаешь мне свою историю.

Он обернулся к Эдварду, и лицо его вновь стало суровым и решительным, как гранит Монтрёя.

— И видит бог, Эдвард: если тебе нужна будет помощь, мой меч, мои люди и эти стены — к твоим услугам. Мы ещё заставим тех, кто желал твоей смерти, захлебнуться собственной желчью.

Вечер окутал Монтрёй тяжёлым бархатом, и лишь в главном покое донжона яростно и весело плясало пламя в огромном камине. Блики огня золотили тяжёлые кубки с вином и усталые лица путников. Здесь, за кольцом толстых стен, маски, которые Эдвард и Мойра носили долгие месяцы — маски безразличия, суровости и вечного ожидания удара — наконец начали осыпаться, словно старая окалина.

Под мерный треск дубовых поленьев они говорили. Голос Эдварда, надтреснутый и тихий, воскрешал картины солёных брызг, лязга цепей в трюмах данских драккаров и бесконечных ночей в плену, где единственным светом были звёзды над чужим морем. Мойра вставляла лишь редкие слова, но в её молчании Гуго слышал шёпот шотландских туманов и крики чаек над Гэллоуэем. Это была история израненных душ, нашедших друг друга побратимов в самом сердце тьмы.

Гуго слушал, сжимая кулак так, что белели костяшки. Когда Эдвард закончил, в зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра в дымоходе.

— Ты вернулся из небытия, брат, — глухо произнёс Гуго, поднимая взгляд. — И я не позволю тени прошлого вновь накрыть тебя. Даю слово: мой лучший корабль и полсотни верных клинков будут в твоем распоряжении. Моя мощь — теперь твоя опора.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла женщина, чья осанка заставила бы склониться даже королей. Это была Гизела Французская, дочь Гуго Капета. В её жилах текла кровь новой династии, а в глазах светилась мудрость Аквитании. Её брак с Гуго де Понтье был тонким росчерком пера её отца, превратившим простого сеньора в могущественного «защитника» святых земель Сен-Рикье. Она принесла с собой дух великого Парижа и запах дорогого благовония, чуждого суровой крепости.

— Мой лорд говорит о войне и клинках, едва вы переступили порог, — её голос прозвучал подобно серебряному колоколу, смягчая напряжение в зале. — Но замки Понтье ныне стоят не только на мечах, но и на праве, дарованном моим отцом.

Она подошла к столу, и её взгляд — внимательный и сострадательный — остановился на Мойре. Гизела знала цену политических союзов и цену свободы.

— Вы под защитой дома, который охраняет не только Абвиль, но и честь своих друзей, — добавила она, возложив узкую ладонь на плечо мужа. — Эдвард, твоё возвращение — это знак того, что бури не всех могут сломить.

Гизела жестом пригласила Мойру в свои покои — тихую гавань, укрытую тяжёлыми гобеленами, где пахло сушёной лавандой и воском. Здесь, вдали от лязга стали и мужских клятв, наступила иная тишина — та, в которой женщины веками залечивают раны, нанесенные миром мужчин.

Гизела собственноручно налила гостье подогретого вина с пряностями.

— Вы смотрите на эти стены так, будто всё ещё ждёте подвоха, — мягко произнесла дочь Гуго Капета, опускаясь в кресло напротив. — Я знаю этот взгляд. Я сама вошла в этот замок как заложница великой политики моего отца. Абвиль и титул — вот цена, за которую меня отдали, чтобы скрепить союз.

Мойра коснулась пальцами края кубка, её голос был тихим, но твердым:

— Вас отдали за город, леди Гизела. Меня же пытались забрать силой, как добычу в набеге. Между золотой клеткой и ямой пленника большая разница, но в обоих случаях нас не спрашивают о воле.

Гизела печально улыбнулась, и в полумраке покоев она на миг перестала быть принцессой франков. Её взгляд скользнул по стану гостьи и замер на изгибе её тела. Под тяжёлым сукном дорожного платья, которое Мойра наконец решилась ослабить, угадывалась мягкая округлость. Плод в её чреве был ещё невелик, дивно слажён и едва приметен, но пятая луна странствий уже наложила свою явную печать на облик северянки.

— В этом мире, Мойра, женщина — это либо мост между землями, либо щит для своего рода, — тихо произнесла дочь Капета. — Мы — разменная монета в их играх. Но посмотрите на нас: вы выжили в северных морях, неся под сердцем новую жизнь, а я научилась править в сердце Понтье. Мы — не просто трофеи. Мы — та невидимая нить, на которой держится их хваленая власть.

Гизела протянула руку и едва коснулась пальцами плеча Мойры.

— Дитя — это благословение Господа, явлённое в столь лихое время.

— Да, — отозвалась Мойра, и лицо её осветилось теплом, какого не ведают воины. — Я уже люблю своего сына. В нём — всё моё завтра.

Гизела удивленно вскинула брови:

— Ты так уверенно прочишь ему быть мужем? Будто зрела его воочию.

— Волхв из далёких земель Руси предсказал мне это, когда мы шли по пути спасения, — кратко ответила Мойра, и в глазах её мелькнула память о седых бородах, горьком запахе полыни и о своём побратиме из Ладоги. — Его слова жгли, как клеймо, но давали силы дышать.

Гизела наклонилась ближе, и её взгляд стал пронзительным:

— Эдвард видит в вас сестру и верного соратника, это великая редкость для их суровой братии. Не теряйте этой силы. Мужчины возводят твердыни из камня, но только мы решаем, станет ли этот камень живым домом или останется холодной могилой. Береги это дитя, Мойра. В его жилах течёт кровь тех, кто не умеет склонять голову.

Гизела поднялась и подошла к кованому ларцу, стоявшему в изголовье её ложа. Откинув тяжёлую крышку, она извлекла на свет вещь, что мерцала холодным, благородным блеском даже в неверных отсветах свечей. Это была серебряная фибула в виде свернувшегося дракона, чьи глаза были инкрустированы каплями горного хрусталя, чистыми, как слеза.

— Возьми это, — Гизела вложила украшение в ладонь Мойры, и металл оказался удивительно тёплым. — Это дар моей матери, Аделаиды Аквитанской. В этой вещи живёт сила нашего рода, который не умеет отступать перед бурей. Пусть этот серебряный змей скрепляет твой плащ так же крепко, как вера скрепляет твоё сердце.

Она сжала пальцы Мойры поверх драгоценности.

— Это не просто благородный металл и каменья. Пусть для чужих глаз это будет лишь дорогой безделицей, но для тебя — оберегом на морском пути. Говорят, хрусталь хранит ясность взора, а серебро отводит злую волю. Когда взойдёшь на борт нефы, приколи её у самого сердца. Пусть это будет тайным знаком нашей женской верности друг другу в этом мире, где правят мечи.

Мойра склонила голову, чувствуя тяжесть и мощь древнего знака.

— Я сберегу её, леди Гизела. И передам сыну, когда он станет мужем. И если вам или вашим детям нужна будет помощь, то род Мак Гилле-Бригте придёт на зов.

— Да будет так, — Гизела перекрестила Мойру, и в этом жесте смешались и христианское смирение, и древняя гордость франкских королей.

Мойра впервые за долгие месяцы расслабила плечи. В этой чужой, изысканной женщине она нашла зеркало собственной судьбы — судьбы тех, кто вынужден быть сильнее гранитных стен Монтрёя.

Тем временем в малом зале, где на дубовом столе была расстелена потёртая карта побережья, воздух сгустился от запаха железа и решимости. Гуго де Понтье, уперев кулаки в столешницу, тяжело смотрел на очертания северных земель.

— Я дам тебе «Морского волка», — глухо произнёс Гуго, указывая на северный край карты. — Это моя лучшая нефа, построенная франкскими мастерами.

Эдвард подошёл к окну, глядя на реку, где у причала покачивалось массивное судно. В отличие от хищных, тонких драккаров северян, эта нефа была настоящей плавучей цитаделью — широкобокая, пузатая, с опасно высокими бортами, способными отразить любой абордаж. Она казалась неповоротливой и тяжёлой, но в этой грузной мощи таилась надёжность: только такое судно могло вместить пятьдесят закованных в сталь воинов и их боевых коней, не боясь ярости осенних штормов.