Он задержал руку на поясе.

Так. Именно здесь сходятся пути, которые он свёл намеренно.

И если Хокон думает, что это утро принадлежит ему, — он ошибается.

Хокон.

Я спал тяжёлым, сытым сном — тем самым тягучим беспамятством, что навливаются на плечи после рек крепкого мёда, сочного жареного мяса и яростного утоления жажды плоти. Каждая частица тела была налита ленивой, сонной теплотой, разум пребывал в сладостном дурмане, и сны являлись ко мне вязкими и тёмными, точно густой напиток, сваренный из маковых зёрен и забвения.

Мне снился сон, тяжёлый и жаркий, словно дыхание кузнечного горна. В нём я не был человеком — я был зверем, яростным чёрным драконом, а когти вскрывали саму землю. Я вёл охоту. Моей дичью была молодая женщина — дивное создание с глазами цвета озёрной сини и волосами, подобными расплавленному червонному золоту. Она бежала от меня по кромке берега, но тень моих крыльев была быстрее. Я настиг её, смял её сопротивление, коснулся её жаром своего дыхания и уже присвоил себе, и даже готов был объявить своей …

Но в тот миг, когда мои лапы сомкнулись на её тонком стане, она ускользнула, обернувшись гибким, золотистым ужом. Она просочилась сквозь мои когти, исчезая в высокой траве, и я, ослеплённый яростью, ринулся в погоню.

Однако путь мне преградили тени, восставшие из самого хаоса. Передо мной вырос исполинский огненный дракон, чье пламя затмило солнце.

Рядом с ним, свивая кольца, поднялся хитрый и коварный змей, чей шёпот ядом проникал под чешую. А над ними, застилая небо крыльями, кружил чёрный ворон — мрачный посланник самого Одина, чей крик предвещал гибель.

Они обступили меня плотным кольцом, источая первобытный гнев. Драконье пламя обжигало мне крылья, змей шипел проклятия, а ворон клевал саму мою душу. Они кричали, что я посягнул на запретное, и в их ярости я чувствовал мощь целых миров, вставших на защиту этой маленькой золотой змейки.

И вдруг — ледяной холод.

Студёная вода обрушилась на меня, точно яростный вал, разбившийся о прибрежную скалу. Я вскрикнул, вскакивая на ноги; благодатный дурман сна развеялся, как дым над пожарищем, и реальность вонзилась в сознание без тени милосердия. Тяжёлые шкуры с влажным шлепком соскользнули на пол, дыхание спёрло, а сердце забилось о рёбра, будто меня только что вырвали из когтистой морской бездны.

— Проклятье! — выдохнул я вместе с облаком пара.

Прямо передо мной застыл Токе. Верный пёс моего брата, сухой и прямой, точно древко копья; его лицо казалось высеченным из серого гранита, на котором никогда не рождалась улыбка. В его жилах текла не кровь, а верность, а в руке он сжимал пустое ведро, с краёв которого ещё срывались тяжёлые капли.

Но не он заставил мою ярость утихнуть, превратив её в ледяное оцепенение. Чуть поодаль неподвижно стоял он — Конунг Свейн.

Его присутствие заполняло комнату ощущением грядущей грозы, заставляя воздух вибрировать от негласной угрозы.

Он не кричал. Не спешил. Просто смотрел — хмуро, тяжело, так, что воздух между нами стал плотным. Его присутствие сразу вытеснило всё остальное: остатки сна, раздражение, даже холод.

Я медленно выпрямился, стряхивая воду с волос, и встретил его взгляд.

— Доброе утро, брат, — хрипло сказал я.

Свейн стоял у окна, заложив руки за спину, и его фигура казалась монолитом на фоне серого датского неба. Я, ещё не успевший полностью стряхнуть с себя дурман тяжёлой ночи, хмуро наблюдал за братом.

— Послушай меня внимательно, Хокон, — Свейн обернулся, и его взгляд был холоднее льда Лим-фьорда. — Ты пройдёшь брачный обряд. Сейчас. Я выбрал тебе невесту, и этот союз — не вопрос твоего желания, а становой хребет нашей власти на северных путях.

Он сделал шаг вперед, и в его голосе зазвучал металл:

— Гэллоуэй — это ключ. Через этот брак мы вбиваем клин между Альбой и Норвегией, мы получаем гавани, которые не замерзают, и воинов, чья ярость прославлена в сагах. Мне нужно твоё плечо, брат. Мне нужен верный ярл на тех берегах, который будет держать щит в такт моему мечу. Это политика, в которой девичьи слезы не стоят и одного скиллинга, но серебро и влияние, что придут за ними, купят нам корону всей Северной империи.

Так, перспектива надеть брачный венец вместо походного шлема вызвала у меня глухое недовольство, но властное право Свейна было непререкаемо.

— Твоя воля, конунг, — буркнул я, неохотно склоняя голову. — Раз Альбе суждено лечь под мой щит через постель, я не стану спорить. Моё плечо при тебе.

Свейн коротко кивнул, удовлетворенный ответом. Я же, выпрямившись, бегло окинул взглядом свою комнату. Шкуры у очага были перевернуты, в воздухе ещё витал запах борьбы и остывшего пепла, но «товара» — той самой златовласой девки — нигде не было видно.

«Видать, старая карга Хельга утащила её на рассвете, почуяв приход конунга», — лениво подумал я, не заметив исчезновения своего клинка. В моей голове ещё шумел хмель, и мысль о пленнице отошла на второй план перед лицом воли брата. «Никуда не денется. Позову позже, пусть Хельга её еще раз приструнит, будет покладистей. Так, а что брат сказал про Гэллоуэй, и где-то я слышал что-то такое…».

Я поправил пояс и вышел вслед за Свейном, даже не подозревая, что моя «добыча» уже, оставив кровавые следы на прибрежном песке, ушла в туман.

Свейн расположился в горнице грубехуса Хельги, где потемневший от времени дубовый стол уже ломился под тяжестью утренней трапезы. В воздухе витал запах копчёного окорока, свежевыпеченного хлеба и крепкого ячменного эля. Конунг и Токе лишь пригубили напиток, Хокон ел жадно и молча, восстанавливая силы после долгой ночи, когда тяжёлая дверь со скрипом отворилась.

На пороге возник Ульф Кривонос. Его лицо, перечёркнутое старым шрамом, который и дал ему прозвище, блестело от морской соли. Он коротко поклонился, не сводя глаз со Свейна.

Конунг не спеша поставил кубок и поднялся, возвышаясь над столом подобно грозовой туче. Его голос прозвучал низко и веско:

— Довольно трапезы. Ульф, веди нас к сокровищу. Пора взглянуть на то, ради чего мы сожгли столько свечей и перехитрили старого змея Амлайба.

Хокон, собиравшийся было потянуться за вторым кубком, замер. В его голове, ещё тяжёлой от хмеля, шевельнулось смутное беспокойство. «Сокровище? На драккаре Ульфа?» Он бросил быстрый взгляд на пустой угол своей комнаты, где ещё недавно лежала златовласая девка, но истина всё ещё ускользала от него, прячась за высокомерной уверенностью ярла. «Может, Ульф привез что-то ценнее, чем эта рабыня?» — промелькнуло в его мыслях, но вслух он не произнес ни слова.

Они вышли из хижины, и холодный морской ветер ударил им в лица. Путь лежал к пристани, где, покачиваясь на серой зыби, замер драккар Кривоноса — чёрная тень, скрывающая главную тайну этой игры. Хокон шел следом за братом, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимый холод, а рука сама собой ложится на эфес меча.

Ульф Кривонос первым ступил на палубу своего драккара, и тяжёлые кованые сапоги его прогрохотали по дереву, точно предвестники бури. Свейн и Хокон следовали за ним, окутанные солёным туманом. Ульф рванул дверь каморки в самом углу трюма, готовясь явить конунгу плод своих трудов, но в то же мгновение застыл, издав горловой, яростный рык.

Вместо драгоценной пленницы в шёлковых путах перед ним предстала разве́рстая пасть убожества. Каморка была пуста.

Ульф шагнул внутрь, и лицо его перекосилось от смеси ярости и стыда. На полу гнила зловонная солома, повсюду виднелись пятна дёгтя и объедки, брошенные прямо в дорожную пыль. Это не были покои дочери мормэра Гэллоуэя — это была зловонная яма для безродного скота. Приказ Свейна беречь её как зеницу ока был не просто нарушен — им пренебрегли с особым цинизмом, превратив принцессу в жалкую рабыню.

— Кто посмел?! — взревел Ульф, оборачиваясь к конунгу. — Её украли! Мои люди... они предатели!

Свейн молчал, но его взгляд, направленный в это грязное гнездо, обещал скорую казнь каждому, кто приложил к этому руку. Хокон же почувствовал, как холодный пот прошиб его спину: описание каморки слишком живо напомнило ему ту замарашку, которую он вчера волок на свое ложе.