Небольшая, хорошо обставленная мебелью комната, пожалуй, была самой занимательной в данной квартире. Односпальная кровать стояла возле стены, рядом расписная деревянная тумбочка, письменный стол со стулом у окна, небольшой диванчик и два высоких стеклянных стеллажа с книгами и с вещами будто из того музея, куда их на днях затащил Вова. Аня подошла ближе, пригляделась: кукла-неваляшка, потрёпанный плюшевый медведь с оторванным глазом, треснутый стеклянный ёлочный шар, медные ложки, чугунный утюг, печатная машинка, карманные часы, керосиновая лампа. Растерянность отразилась на её лице неподдельной тенью.

— Я тоже коллекционирую предметы старины, — гордо заявил он. — Правда, очаровательные?

Вова стоял у неё за спиной, и в стеклянных дверях отражалась его улыбка, почему-то показавшаяся Ане безумной.

— Скорее необычно. Почему ты хранишь их тут? Разве они не должны быть в музее?

— Музей — это музей. А это мои личные. Хочешь, расскажу тебе?

— Вов, спасибо, не надо. В прошлый раз была обширная экскурсия.

— Нет, про эти предметы я не говорил. Их не было в музее. В моей коллекции собраны особенные. Но как я уже рассказывал, все они таят в себе энергию тех, кто когда-то владел ими, прикасался, использовал по назначению, — Вова говорил заворожённо, с придыханием. — А ты знала, что этот плюшевый медведь с оторванным глазом имеет символическое значение?

— О чём ты? Это простая старая игрушка. Её закинули на чердак из-за ненужности.

— Нет, Анечка. Когда ребёнок вырастает, мишка остаётся тем, кем был: хранителем детских секретов, смеха и слёз. Он даже является свидетелем детских грёз и кошмаров! Оказавшись там наверху среди других забытых вещей, он символизирует не только оставленную игрушку, но и ту часть себя, которую человек покинул, став взрослым. Это ностальгия, смешанная с чувством вины. Его значение — обида. А треснутый ёлочный шар? Задумывалась когда-нибудь о его значении? Смотри, он синий, блестящий, и в нём трещина возле узора в виде снежинки…

— Вов, прекрати, — прошептала Аня, шагнув в сторону.

Парень не слышал её, продолжал рассказывать, словно был один.

— …это символ разбитого праздника, преданного доверия и боли, которую прячут за блестящей мишурой. Анечка, а вот эта игла, - указал на длинную тонкую иглу в сантиметров пять. - В прошлом веке, особенно в 1920–1940-е годы в европейских деревнях и на юге США, игла была не только инструментом шитья, но и орудием вуду. Месть заключалась в том, чтобы оставить иглу остриём вверх там, где обидчик наступит босой ногой: под коврик у кровати, или зашить её в подкладку его пальто.

Мурашки от страха побежали по телу от его слов. С каждой историей Ане становилось не по себе. Это была не просто странность, это было похоже на самую настоящую одержимость тем, что хранилось у Вовы в спальне. В месте, где он проводил большую часть своей жизни. Вместе с вещами, которыми когда-то пользовались незнакомые люди. И самое ужасное, парень говорил о них с восхищением.

У любого человека имелись свои привычки, увлечения, хобби и те же самые странности. Например, Аня любила подолгу смотреть на пустой лёд. Приходя рано утром на тренировку раньше тренера, садилась на лавочку и в тишине наслаждалась белым покрывалом. Но старые вещи уже никому не нужны. Ладно, существуют настоящие коллекционеры, скупающие без оглядки старьё. Но это люди пожилые, в возрасте, знающие истинную цену таким вещам. А Вова… он ведь молодой. Разве ему не должно нравиться что-то современное? Фишки, например, или почтовые марки? А он с упоением говорит о ненужных безделушках. И то, какими глазами смотрел на них…

— Мне пора домой, — сказала она и засобиралась.

— Постой! Почему? — спохватился он, будто сейчас очнувшись. — Ты ведь только что пришла, — схватил её за руку. Не больно, но крепко.

— Я уже долго здесь. Неудобно перед твоими родными. Большое спасибо за чай.

— Куда? Ты говорила, твоя тётя не волнуется, если ты приходишь поздно.

— Я… — она закусила губу. — Обещала покормить её кошек. У нас договорённость.

Аккуратно высвободившись, Аня вышла из комнаты. Вова был расстроен. Очень. Он хотел удержать её, хотел, чтобы она осталась подольше.

— Давай посмотрим телевизор? Или сыграем в «Сегу»? Точно! «Марио» или «Мортал Комбат»? А хочешь, я помогу тебе с уроками? — казалось, он был на грани отчаяния.

— Нет. Мне правда пора. Насчёт учёбы у меня и так нет с ней проблем.

— Тогда… Аня, пожалуйста, останься, — взмолился он.

От резкой перемены поведения по спине прошёлся холодок, тем самым усилив непонятно откуда взявшийся страх.

— Вова, ты чего?

— Почему ты так поспешно уходишь?

— Я уже сказала тебе «почему», — застегнув пальто, ответила девушка.

Вова сделал ещё несколько попыток её остановить. К счастью, на помощь пришла Серафима Петровна и успокоила внука.

— Вовочка, Ане пора. Завтра вы увидитесь в школе, — женщина сказала мягким, но в то же время не терпящим возражений голосом. Он послушался, нехотя, с трудом.

- До свидания, Серафима Петровна, - кивнула девушка и перед тем как выйти за дверь квартиры, заметила провожающий сочувствующий взгляд женщины.

Домой Аня шла быстрым шагом, почти бежала, приходя в себя. Что это сейчас было? Почему поведение Вовы резко изменилось?

Подумала также о доме. Она всегда вспоминала о нём, оставаясь со своими мыслями наедине. Время текло медленно и тоскливо. Порой хотелось лезть на стену от бездействия. А что она могла сделать? Могла ли она, шестнадцатилетняя девчонка, вернуть деньги семьи, положение отца в обществе, наказать Мишу? Нет. Она, привыкшая жить под родительским крылом и высоким забором, не умела ничего от слова «совсем». Это разрывало ей сердце.

Дома её никто не ждал. Тётка была на смене. Лишь три кошки встретили у двери, и то, увидев, что пришла не хозяйка, покосились и скрылись в комнатах. Раздевшись, девушка прошла в свою так называемую комнату и разрыдалась. В голос. Чем дольше она здесь находилась, тем больше тосковала по прежней жизни.

Следующий день сменился другим. Обычно Аня выходила из дома в половине восьмого, но сегодня задержалась из-за разговора с тётей. Той вдруг приспичило читать нотации о взрослении.

— Вот я в твоём возрасте с мальчиками не общалась, — начала она. Аня обувалась в прихожей. — От них толку нет. Пустая трата времени с ними вошкаться. Ты тоже смотри, будь поосторожней. Ты девка видная, вся в мать пошла.

— Хорошо, тётя Таня.

— Кстати, мать твоя звонила вчера. Ты в школе была.

Аня затаила дыхание. Сердце застучало часто-часто. Неужели сейчас она получит хорошую весть? И прямо сегодня за ней приедут родители и заберут дочь домой?

— Что она сказала? — сглотнула Аня.

— Спрашивала про твои дела и всё такое. А, чуть не забыла. Они сегодня утром улетают в Европу.

Её сердце упала. На миг перестало даже биться. Они улетают… без неё.

— А как же я? — одними губами прошептала.

— А что ты? — развела руками тётка. — Куда ж с тобой! У тебя школа. Меньше года осталось. Я им сказала: у тебя всё хорошо, и они могут не волноваться, — махнула рукой.

В этот момент девушка всеми силами ненавидела её. Она соврала. Ничего не было хорошо! Пусть её неплохо приняла школа, ребята тоже оказались замечательными, но… почему её мнения никто не спросил?

Обида насквозь прожигала грудь. Слёзы подступили к краю, грозя брызнуть ливнем. Не застёгивая пальто, Аня выбежала из квартиры.

Улица встретила её холодными объятиями и тишиной. Она бежала без оглядки, не заметив около подъезда ждущего Вову.

— Анечка, — окликнул её парень. — Я хотел поговорить…

Она обернулась так резко, что Вова опешил.

— Что с тобой? Ты плачешь? Кто тебя обидел?

— Отстань. Не подходи ко мне, — прошипела она.

— Но я хотел поговорить о вчерашнем.

Ей было не до него. Не сейчас. Возможно, потом, позже, когда она успокоится. Эмоции бушевали, руки тряслись. Единственное, чего она желала, — остаться одной. Сейчас!