«Красивые, высокие». Именно так описывали братьев одноклассницы.

— Даже не знаю, — ответила Аня, хотя мысленно уже одевалась. Играть в снежки, или лепить снеговика. Без разницы. Она согласна!

— Не надо ничего знать. Ребята уже ждут. Ты только выходи.

Аня смотрела сверху вниз на парней, всё больше краснея под молчаливым взглядом Альберта.

— Хорошо! Сейчас спущусь! Только снег в окна больше не кидайте!

— Как скажешь, Одетта, — отсалютовал Альберт.

Аня не поправила его, лишь звонко рассмеялась и, закрыв окно плотно на защёлку, побежала переодеваться. Переодевшись из домашней в уличную тёплую одежду, сверху накинула пуховик с меховым капюшоном.

Выбежав на улицу к парням, девушка ожидала чего угодно, даже упавшего метеорита на землю, однако никак не дерущихся парней. Причём, кажется, инициатором был Альберт.

Вова лежал на снегу, а сверху, держа за воротник куртки, сидел Альберт. Их лица, искажённые ненавистью, находились вблизи друг от друга. Аню будто парализовало. Тело застыло как вкопанное. Почему? Что случилось?

— Отпусти, мне больно! Ты сошёл с ума! — с ужасом сказал Вова. — Я тебе ничего не сделал!

— Что ты несёшь…

— Пожалуйста, успокойся!

— Пожалуйста?! Ты сам…

— Давай спокойно поговорим.

— Спокойно?! — повысил голос Романовский и ближе придвинулся к Вове, который в тщетных попытках старался ослабить хватку. — Ты считаешь, я могу взять тебя отпустить после того, что ты…?!

— Мальчики, — пропищала Аня, — не надо.

Альберт поднял на неё голову, их взгляды встретились. Карие глаза были намного темнее, чем обычно, и в них мелькнуло что-то похожее на смятение. Растерянность? Он отшатнулся, отпустил брата, поднялся, избегая смотреть на неё.

— Что произошло?

— Анечка, я сам не понял, — первым ответил Вова, поднимаясь и попутно отряхивая снег с одежды. — Когда ты закрыла окно, он набросился на меня и начал бить. Я просто сказал ему, что ты очень красивая.

И тут девушка заметила, что из его губы текла струйка крови.

— Какого хрена! — взревел Альберт. — Скажи ей правду! — Грудь тяжело вздымалась, руки сжались в огромные мужские кулаки. Она инстинктивно сделала шаг назад. Альберт это заметил, сглотнул, скривившись в горькой усмешке.

— Правду? Да я скажу ей правду! Мой брат — псих. Мы спокойно ждали тебя внизу, и вдруг он начал говорить про тебя непристойные слова… я попросил его не выражаться так о тебе, но он взял и ударил меня по лицу, повалил, а дальше ты всё сама видела!

— Что???

Она не знала, кому верить. С одной стороны Вова — добрый друг. И Альберт — дорогой её сердцу. У неё не было оснований не доверять им обоим. Оба за эту несчастную для неё осень стали ей близкими.

— Анечка, кому ты веришь больше?

Она не была готова выбирать. Она не хотела выбирать. Теперь парни смотрели на неё в упор, ожидая ответа, словно преданные псы в надежде, что сейчас получат кость. Аню трясло, и эта дрожь отдавалась в самое сердце тупой болью.

— Я… — закусила губу, отвела взгляд.

— Не парься, — усмехнулся Альберт и, развернувшись, пошёл прочь.

Она заметила небольшую красную ссадину на его левой щеке. Он ушёл, не попрощавшись. Широкая уверенная спина удалялась быстро, оставляя в сердце холод. Аня глядела ему вслед, слова комом застряли в горле. Ей не верилось в то, о чём говорил Вова.

Альберт не мог. Он не такой.

— Куда он? — подавив слёзы, спросила она.

— Анечка, забудь. Пусть идёт. Мы тоже пойдём. Ребята нас ждут, — услышала она довольный голос Вовы.

"Байстрюк"

Этот же день…

Погода, давно имеющая свои планы на эту непредсказуемую жизнь, в среду в обед подарила красивый пейзаж унылому городу. Снег, не прекращая, валил крупными хлопьями. А судя по серому затянутому небу, ещё не скоро собирался прекратиться. Сегодня у Алика не было смены на автомойке, чем парень был несказанно рад, однако дела всё же имелись: мать попросила сходить с ней на рынок за продуктами. Обычно они закупались по выходным, тратя время на длинные очереди, так как большинство людей работали в пятидневку, то пытались успеть сделать свои дела за субботу и воскресенье. Альберт проводил Аню до дома, пообещав вечером зайти погулять. Правда ещё не придумал куда они пойдут. Зарплату ему пока не выплатили, а сумма, которую парень скопил лежала на сберкнижке. Все решилось позже.

По пути к ее дому они опять держались за руки. Он бы хотел прямо сказать ей, как она ему нравится, но не знал, с чего начать, ведь ни разу не делал этого. Чаще всего девушки первые проявляли инициативу, беря все в свои руки. А он не возражал, гормоны брали верх над разумом, даже если сердце не имело отклика. С Аней все иначе.

— Сынок, может, котлет нажарить? — спросила мать, они проходили мимо мясных изделий, лежавших на открытых прилавках. — Взять фарш?

— Всё равно, мам. Ты же знаешь, я могу сам нажарить котлет.

— Знаю, — вздохнула Екатерина Ивановна. — Порой забываю, что ты уже взрослый. А может, макароны по-флотски? Всё-таки возьму полкило фарша.

— Хорошо.

Екатерина Ивановна пришла после ночной смены с ресторана, славившегося в их городке самым популярным. Центр города, удачное и единственное место, где тусовались люди с деньгами. Мать работала в нем поваром. Смена с восьми вечера до четырёх утра.

Они бродили по продуктовому рынку добрый час. Мать тщательно выбирала продукты, ища ценник подешевле. И в такие моменты обещание разбогатеть плотно заседало в нём. Когда-нибудь она не будет экономить, торговаться за каждый рубль, смотреть на цену. Когда-нибудь очень скоро будет жить для себя. Не готовить для чужих, стоя на ногах всю ночь перед горячей плитой. Готовить будут для нее. Любое блюдо. Альберт всё сделает для этого. Пакеты под тяжестью продуктов немного саднили без того мозолистые ладони. Домой возвращались сначала на рейсовом автобусе, потом пятнадцать минут пешком с остановки. Екатерина Ивановна, некогда лёгкая и жизнерадостная, шла рядом молча. На ней были потёртые джинсы, зимние сапоги, которым было лет пять не меньше, старый пуховик, прохудившийся в некоторых местах. Её длинная тёмно-рыжая коса была спрятана под вязаную шапку. Она всё ещё была красива, только глаза всегда грустные. Хлопья снега падали на одежду, отдохнув, превращались в маленькие капли.

— Сегодня так красиво, — улыбнулась мать.

— Угу.

— В детстве мы часто с твоим дядей играли в снежки. Сашка всегда громко хохотал, когда я его обстреливала, — вдруг вспомнила она. — Правда, потом мне попадало от твоей бабушки.

— Почему?

— Сашка родился очень слабеньким. Часто болел, кашлял. Мама злилась, что я, зная это, приводила его домой мокрым от снега, — усмехнулась она своим воспоминаниям. — Но ему было так весело, когда мы играли.

— Ба просто не понимала этого. Наверное, сразу родилась взрослой, — попытался пошутить Алик.

— Интересное предположение. А Вова как? Часто болеет?

— Не сказал бы.

Тут Альберт вспомнил, что хотел спросить про Седакову.

— Мам, ты знаешь что-нибудь про Вовку и Лиду Седакову?

Екатерина Ивановна ответила не сразу.

— Слышала от твоей бабушки, но без подробностей. В основном то, что Лида странная была. Разбила сердце Вове. А потом ещё родители её в органы опеки обратились. Больше чем уверена, не всё она мне рассказала. Нарочно утаила самое важное.

— Имеешь в виду… — Романовский не решался произносить это вслух.

— Да. Я имею в виду Вовину наследственность, — кивнула мать. — А почему ты вдруг спросил? Что-то произошло?

— Нет, мам. Всё хорошо, — отмахнулся он.

Они подошли к дому.

Касаемо Вовки Альберт был рад выяснить, что чувств, кроме как дружеских, Аня к нему не испытывала. Брат, кстати, сегодня вовремя не пришёл в школу, чем даже помог своим отсутствием им с Аней сблизиться. Романовский также осознавал: должен действовать, это шанс. Только вот спешить не хотел, не хотел торопить события, а сделать всё правильно, аккуратно. Боялся своим напором испугать Аню. Она — Одетта, особенная. Если брат не пришёл на занятия, зато смог очень удивить, узнав о том, что они собирались поиграть в снежки. И это было более чем странным. Обычно он отсутствовал несколько дней. Без шапки, с курткой нараспашку выглядел как всегда веселым, и всё же что-то в нём изменилось. То ли взгляд отстранённый, то ли слишком вдумчивый.