Что же касается самого месторождения медной руды, то нашили его, нашли. Ещё бы не найти, если она на картах, имеющихся у Стрешнева, обозначено. По сути дела, основная работа геологов заключалась в определении точных границ залегания рудного тела, расчёте объёмов вскрышных работ. Ну, и тех самых «топаю и пишу», о которых вспоминал Василий. То бишь, топографической съёмки местности.

В общем, ещё неделя работы уже в конечной точке экспедиции. По истечении которой снова шагать пешком по кубинским джунглям, но уже домой. Отдых, подготовка отчётов о проделанной работе, и снова в дальний путь. На этот раз — в самую восточную часть острова. Именно там сосредоточена основная часть полезных ископаемых Кубы. Даже золото имеется.

39

По взгляду Людовика Орлеанского было видно, что дым от горящих британских крепостей, затянувший горизонт на западе, вызывает моральное удовлетворение опального герцога королевской крови. После того, как вся область Кале перешла под французскую корону, он, кажется, осознал, что «морские гунны», как уже окрестили советских моряков на европейском побережье Атлантики, способствуют усилению Франции. А тут — ещё один удар прямо в сердце островного государства, с которым французы воевали больше столетия.

— Кажется, наш Аттила на этот раз превзошёл сам себя, — улыбнулся он Николаю Антоновичу Соболеву, присоединившемуся к Людовику на палубе. — Если верно то, что Лондон захвачен, сожжён и разграблен, то лучшего подарка моему брату сделать невозможно. После Кале, конечно же.

— Не так всё идеально, Ваше Высочество. Захвачен, но уже оставлен. Разграблен только частично, поскольку ограбить столь крупный город за столь короткий срок просто невозможно. Да и сожжены только портовые склады, верфи и некоторые дворцы.

— Но откуда у вас столько ненависти к англичанам?

— Для неё есть основания, но её корни уходят в нашу прежнюю жизнь и достаточно отдалённое прошлое, о котором я не имею права вам рассказывать, — развёл руками Соболев. — Тем не менее, обратите внимание: мы не питаем зла к британским ремесленникам и крестьянам, которых свозят на наши суда.

— Вы утверждаете, что жестокая неволя не несёт им зла? — хмыкнул герцог.

— Их лишили свободы лишь на время плавания. Для их же безопасности. По прибытии в наши земли они снова станут свободны. Даже более свободны, чем были до того, как их захватили. Вы в этом убедитесь лично, когда придёт время.

— У вас так мало людей, что вы возите их из Европы? Насколько мне известно, из Венеции вы тоже увезли много бывших рабов.

— Нам требуется осваивать огромные территории, населённые людьми, не владеющими многими ремёслами, распространёнными в Европе. И не знающими, как выращивать хлеб и другие европейские дары земли. Каждый мастер или крестьянин получит необходимые ему инструменты, участок земли или скот, дом, мастерскую, и снова начнёт заниматься тем, чем занимался ранее. С условием, что обучит ещё несколько учеников.

После разгрома Лондона флотилия неспешно двинулась в обратный путь к юго-западной оконечности Альбиона, продолжая разорять британскую торговлю с континентом. Особое внимание советские моряки уделили Корнуоллу, испокон веков славящемуся добычей оловянной руды, ставшей, как и уже готовый металл, целью грабежа этого полуострова.

А потом был долгий почти двухнедельный морской переход на Карантинные (бывшие Бермудские) острова. День проходил за днём, а вокруг простиралось лишь пустынное, без единого паруса, море. При этом французы видели, что корабли не стоят на месте, а с невероятной для этого времени скоростью рассекают океанские воды. Они уже даже начали опасаться, что на плывущих кораблях закончатся продовольствие и вода.

Наконец, им сообщили, что впереди земля.

— Это и есть ваши владения? — кивнул герцог в сторону ровных рядов домиков, выстроившихся вдоль низкого песчаного берега.

— Не совсем, — улыбнулся капитан «Адмирала Нахимова», заметив разочарование Людовика безлюдностью суши. — Это своего рода чистилище, которое обязательно посещают все, переселяющиеся в наши земли. Чтобы они не привезли с собой опасных болезней, они должны пробыть в этом райском уголке две-три недели, за которые те болезни проявятся и будут излечены. Поэтому на них нет постоянного населения, и этот городок «оживает» лишь когда мы возвращаемся из Европы. Желаете сойти на берег, или продолжите жить в вашей каюте?

— Желаем! — едва ли не выкрикнул Орлеанский, истосковавшийся по суше, даже не заметив насмешки в тоне капитана.

— А нужно ли нам плыть куда-то дальше, Ваше Высочество? — дня через три спросил у герцога один из дворян. — Может быть, следует попросить наших пленителей оставить с нами несколько десятков крестьян, которые заботились бы о нашем пропитании? Здесь чудесный климат, рыба в лагуне готова заглотить даже кованый гвоздь, земля хорошо родит. Гляньте, как довольны смерды, копающиеся в ней.

— Увы, это невозможно, барон. Земля, как я тоже заметил, родит здесь неплохо, но высаженный фруктовые деревья и лоза пока представляют собой только ростки, которые начнут плодоносить не раньше, чем мы уже вернёмся в милую Францию. Крупной дичи здесь нет, а скотом наши гунны так дорожат, что вряд ли оставят нам более или менее приличное стадо. То есть, нам придётся питаться преимущественно рыбой. Да и, как я заметил, здесь нет ни единого ручейка, вся используемая вода дождевая. Кроме того, я не хочу оставаться в «чистилище». Куда бы после него ни привёл нас Промысел Господень — в рай или ад.

Карантин закончился, и корабли чудовищных размеров начали отправляться в плаванье. Причём, «плавучий город», которым управлял капитан Николя, был не последним из них. На этот раз он двигался по волнам ещё быстрее. Чуть больше полутора суток, и ранним утром снова на горизонте появилась земля. Скруглённый мыс с небольшим каменным фортом, посреди которого возвышалась прямоугольная башня, явно служащая маяком.

Это был вход то ли в пролив, то ли в залив, по которому «плавучий город» шёл ещё шестнадцать часов. Берега то несколько сближались, то снова расходились, корабль время от времени менял курс, следуя изгибам фарватера. И лишь в сумерках впереди показались яркие, необыкновенно яркие огни города. Но рассмотреть его пассажиры смогли лишь утром, когда корпус судна снова задрожал, и оно медленно стало пробираться вперёд между сотен (!!!) таких же стальных посудин, стоящих на якорях.

На окончательном этапе два небольших даже по меркам конца XV века кораблика, прижавшись бортами к океанскому Голиафу, сумели притереть его к причальной стенке, выступающей в воды залива. С другой стороны причала некая огромная решетчатая конструкция, напоминающая диковинного африканского зверя жирафа, выгружала одно из судов, ушедших с Карантинных островов на пару дней раньше «Адмирала Нахимова».

Герцог со свитой с верхней палубы во все глаза глядели, как на тросе ползут вверх из открытого трюма обвязанные прочной сетью десятки бочонков с вином, «голова жирафа» поворачивается в сторону, и они уже опускаются на поверхность причала. Тут же несколько человек начинают разбирать эту груду бочек, переставляя их на безлошадную повозку с площадкой, ограниченной деревянными бортами. Несколько минут, и сетка, снова присоединённая к тросу крана, опускается в трюм. А место отъехавшей повозки занимает пустая.

Успели французы поглядеть и на город. Надо сказать, довольно крупный, но застроенный необыкновенно просторно. Одно-двухэтажные дома, построенные, чаще всего, из дерева (хотя по окраинам имелись и продолжали строиться из красного кирпича трёхэтажные), не прижимались вплотную друг к другу, как во французских городах, стояли на отдалении от соседних. Казалось, им претит соприкасаться с соседями и даже приближаться к ним ближе, чем на тридцать шагов.

Город располагался на полуострове, вдающемся в залив на добрых три четверти лье. Причём, самая дальняя часть полуострова была застроена совсем уж необычными зданиями. Огромными, довольно высокими, с небольшими оконцами почти под крышами. С их стороны время от времени доносилось громкое металлическое лязганье и гул, словно там работали сотни кузнецов. Кое-где, не только из двух высоких круглых труб, примыкающих к этим зданиям, поднимался дым. Предположение о кузнецах подтверждал и знакомый запах, характерный для этих мастерских, стоящий в воздухе.