Ганн встал, подошёл к костру и подкинул туда пару веток. Огонь взялся не сразу, посопел, потом всё‑таки пошёл, и по скатерти заходили тени. Он постоял, глядя вниз, вернулся, взял кувшин и долил мне морса, не спрашивая. Себе тоже.

И стало слышно лес. Я даже не заметил, когда перестал его слышать.

Мы посидели так с минуту, и никто ничего никому не доказывал. Я поймал себя на том, что мне это нравится. А следом – на том, что это, наверно, ровно то, ради чего он и приехал.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, я перегибаю. Допустим, он тянет нас сюда как подопытных мышей, и восемь из десяти дохнут, потому что иначе никак, и это цена, и я просто не понимаю больших замыслов. Пусть.

Я поставил стакан обратно.

– Но объясни мне одну вещь. Я в том городе видел тварь. Десять метров в холке, без кожи, мышцы наружу. Она проломила стену, вошла в город и шла напролом к площади, разбирая дома, потому что обходить их ей было лень.

Ганн слушал очень внимательно.

– Он её не убил. Он накрыл её стазисом. Она там стоит. Целая. И рядом с ней ещё тысяча тварей, и все целые, и все ждут.

– Может, он потом…

– Он мог убить её в ту же ночь. Он двенадцатого круга, ты сам сказал, тут таких нет и не будет. Он вычистил город от людей за одну ночь – не убив ни одной твари. Он их всех сохранил.

Я развёл руками.

– Человек, который воюет с разломами и той хренью, что оттуда лезет, взял и законсервировал её целое поле. Объясни зачем – и я, может, соглашусь.

Ганн долго молчал, потом пошевелил угли палочкой.

– А ты уверен, что убить ему так же дёшево, как заморозить? – спросил он наконец.

– В смысле?

– В прямом. Я, конечно, не полноценный маг, я артефактор. Но одну вещь я про свою работу знаю точно: одинаковых по цене действий не бывает. Никогда. Он одним движением накрыл площадь целиком, всю, до последней твари. А ты хочешь, чтобы он уничтожил их, пока держит портал.

Он пожал плечами.

– Может, он просто выбрал то, что дешевле. И это не про жадность и не про запасы. Это про то, что у него две руки.

Я хотел ответить сразу и не ответил.

– Я её не видел, – продолжил Ганн. – Эту твою тварь. Так что спорить не буду. Но, может, против таких и нужен наш полк. Что ты с ней сделаешь? Что с ней сделает гарнизон фронтира? Ничего. А полк, где у каждого и Ци, и мана, – может, и справится.

Наш полк.

Он сказал это легко, не заметив. Полгода в этом мире, шесть разговоров с человеком, которого раньше годами пытался убить и поливал дерьмом, – и уже «наш».

Я отметил и промолчал.

– И это всего лишь один город, – продолжил он и вдруг усмехнулся. – Ты загрузочные экраны помнишь? Хрен с ними, ты карту континента помнишь?

Я помнил. Я разведывал эту карту тысячи раз, с переменным успехом. Республика, от которой осталось процентов десять, и то по краям. Города, помеченные как руины. В которых всегда можно было найти что‑то интересное. И в игре я каждый раз радовался, когда находил новые руины, ведь там может быть что‑то новое и интересное…

– Помню.

– Ну вот. Мы с тобой оба это видели. Девяносто процентов в руинах. Всё, что мы знаем, – оно уже было. Один город на фронтире – да это капля. Он там даже не отмечен отдельно.

– Вот именно.

– Что именно?

– Что не отмечен. Это же не оправдание, Ганн, это результат. Карта – то, чем всё кончилось. Итог. А ты его достаёшь как аргумент: подумаешь, один город, всё равно ведь так и будет.

Я поставил стакан.

– Так вот, это «так и будет» из таких городов и складывается. Он один. За ним следующий. И тварь никуда не делась, она стоит целая, и когда её разбудят – а её разбудят – она пойдёт дальше. Не простоит она в стазисе до прихода твоего полка. Хватит одной залётной твари, а буквально вчера я видел, как туда шло два клана.

Он помолчал.

– Два клана, – повторил я. – Полтысячи человек идут в мёртвый город за бесхозным добром. Они там сунутся в первый же переулок и разбудят всё разом.

Ганн даже не задумался.

– Ну так он в курсе.

– Что?

– Ну а как иначе. – Он пожал плечами. – Он про всё в курсе, Рэй. Ты серьёзно думаешь, что полтысячи человек с обозом вышли из Дельта, а он не заметил?

И сказал это с уважением. Даже с некоторой гордостью.

А я сидел и чувствовал, как от одной этой фразы у меня в голове многое встаёт на места.

Потому что если он в курсе – значит, всё, что там сейчас случится, его устраивает. Пятьсот человек идут будить тварей ради наживы, и человек, который держит линию разломов сотни лет, знает об этом и не делает ничего.

Больше я на эту тему не сказал ни слова.

– Ладно, – сказал я. – Тогда объясни мне ещё одну вещь, и я отстану.

– Валяй.

– Ты говоришь: он держит разломы, их надо закрывать, рук не хватает. Ага. А теперь скажи, сколько разломов закрыли за последние сто лет.

Ганн открыл рот.

– Вот сейчас был Вдох, как говорят местные. И никто не ринулся закрывать разломы. Люди просто фармили. Ходили по округе, били тварей и собирали зёрна. Разлом для них не беда, а курица, которая несёт золотые яйца.

– Так они и не могут…

– Могут. Разлом можно закрыть и в соло, и мы с тобой это знаем, потому что делали это сотни раз. И не надо говорить, что тут не игра – я с напарником закрыл один разлом. Да, сложно, но у меня только один С‑слой был, а у напарника и вовсе каша, хоть он и хороший боец. – Я выдохнул. – Так вот, даже чтобы не рисковать: три нормальных воина с грамотными билдами и один маг, чтобы пеленать зёрна. Всё. Этого хватит, чтобы закрыть почти всё. А у него были сотни лет, чтобы наладить эту машину.

– Всё‑таки это была игра, – покачал он головой.

– А тут что, люди другие? – Я подался вперёд. – Ты говоришь так, будто тут воевать не умеют. Умеют. Я видел, как гарнизон с облавой встали перед волной и держали её два часа, отступая по шагу, без давки, и латали строй за секунды. Я видел, как два республиканских мага шестого круга в секунду раскатали B‑рангового босса. Тут прекрасно умеют воевать. Просто почему‑то не идут закрывать разломы.

Он молчал.

– Ну загони ты в разлом отряд в двадцать‑тридцать человек. С запасом, с ротацией, с обеспечением. Просто задави количеством. Это не тайное искусство, это логистика. У него республиканская армия под рукой и сотни лет времени, которые он, как ты говоришь, эту линию держит.

Я развёл руками.

– Но он этого не делал. И не делает. Значит, ему это не нужно. Потому что если бы было нужно – он бы это делал.

Ганн долго молчал.

– Может, не всё так просто.

В голове всплыли слова старика про первые разрывы в ткани мира – совсем не те, из которых лезут твари. Может, действительно не всё так просто и я погорячился?

– Хорошо. Тогда, может, объяснишь мне, как именно он спасает мир?

– В смысле как?

– В прямом. Не «он держит разломы» – это слова. Что он делает конкретно? Как, с каким результатом? Ведь недавно я видел, как он эти разломы держит. Он их держит так, что огромная волна монстров прокатилась по республике, а следом шли демонические твари.

Ганн ответил не сразу. Я видел, что он действительно размышляет, а не тянет паузу перед тем, как дать заготовленный заранее ответ.

– Слушай. Мы в игре думали, что надо закрыть все разломы. Все так думали, весь форум так думал. Только мы же не можем знать точно, правда? Мы играли. Мы там кнопки жали. А тут всё по‑настоящему, и, может, оно устроено вообще не так, как нам показывали.

Он посмотрел на меня.

– Я не знаю, как он спасает мир. Правда не знаю. Но я верю, что он это делает, потому что всё, что я видел, – оно на благо. И ты тоже должен помочь.

Должен. Слово резануло, и я почувствовал, как всё, что у меня внутри копилось, разом встало колом.

– Должен, – повторил я, поднимаясь со стула.

– Ну в смысле…

– Нет, ты так сказал. И знаешь, нихрена. Я никому ничего не должен. Я не нанимался мир спасать. Присягу не давал, договор не подписывал, руки никому не жал, свечку не ставил. Меня не спросили ни разу. Ни одного раза, Ганн!