– Если чувствуешь, что надо идти, не смей делать из меня причину остаться, – сказала Эльма. – Я уже побыла причиной. Мне не понравилось.

Корн явился наутро и изложил дело стоя, как заправской торгаш. Предложил дом в аренду на год, бесплатно. В доме будет жить женщина, будет ухаживать за Эльмой.

А взамен нужна самая малость – найти его партнёра и привезти. И Корн поедет тоже.

Сайрус осмотрел комнатушку Тагриса, в которой жила Эльма. Обеспечить своей работой жильё ей на год иначе он не мог. За год она оправится, войдет в силу и сможет жить, даже если он не вернется. И одну Эльму он бы не оставил. Ему не хотелось уходить, и он ответил, что примет решение, когда поговорит с сиделкой. Разлучаться с женой не хотелось.

Женщину Корн привёл после обеда. Немолодая, и Сайрус её сразу узнал. Жена пекаря, который не дожил до портала. Уже вдова. Корн за неё ручался. Сайрус всё равно расспрашивал её долго и совсем не так, как расспрашивают сиделок, – и прекрасно понимал, как это выглядит, но остановиться не мог. Она отвечала ровно, устало, не обижаясь, а под конец сказала:

– Ты меня хоть ножом режь, наёмник, деваться мне всё одно некуда. Так что не пугай, а показывай, где что лежит.

Эльме она, кажется, понравилась. Сайрусу не понравилась, но ему никто и не понравился бы – он это про себя знал и в расчёт не принимал.

Снаряжение стояло у двери, собранное ещё позавчера – он собрал его раньше, чем разрешил себе думать, зачем собирает. В поясном кармане, спелёнутое, тяжело лежало зерно. С самого боя он носил его как деньги и считал как деньги: год жизни Эльмы, если продать не торопясь и с умом. Теперь год был оплачен алхимиком, и зерно можно было не продавать.

Он ещё раз осмотрел дом. Добротный домик, на окраине города. Реши алхимик сдать его в ренту – неплохо бы заработал. Времена такие.

Он вынул свёрток и подержал на ладони. Пацан отказался от него там, над остывающей тушей. Сказал – слишком дорого, и тебе подойдёт лучше. Лежал с рукой на лоскуте кожи и рассуждал про «синергию», странное слово, которого Сайрус не понимал. Плата, которую не взяли. Сайрус собирался усвоить зерно в дороге, потому что сила ему понадобится: дотащить парня живым через месяц пути, кищащего монстрами будет сложно, на этот счёт у него не было иллюзий. Только намерение. Он постоял с этой мыслью чуть дольше, чем собирался. Потом убрал зерно и затянул пояс.

– Выходим завтра, за час до рассвета, – сказал Сайрус Корну во дворе. – До Дельта две недели если не гнать лошадей, оттуда ещё две. Верхом ездить не разучился, маг?

Корн открыл рот – судя по лицу, там было заготовлено что‑то ядовитое.

– Потому что я разучился, – сказал Сайрус.

Корн закрыл рот. Крякнул. И пошёл собирать сумки.

Тагрис постучался в дом, когда наёмник и алхимик давно уехали. Дверь открыла немолодая женщина, но услышав, что пришёл лекарь, пропустила. Эльма сидела у камина, укрытая пледом, и смотрела в огонь. Не прогнала, но и внимания не обратила. Тагрис стоял неестественно прямо, и говорил, не глядя на женщину.

– Я готов повторять тебе сколько угодно, без лечения к магии ты не вернёшься. Никогда. Ни за полгода, как ты наплела мужу, ни за десять лет. Это не угроза и не торг, это прогноз, и в них я не ошибаюсь. Почти. Я буду приходить раз в декаду. Чаще не нужно, реже нельзя.

– Сколько это стоит?

– Нисколько.

Эльма повернулась к Тагрису. Взгляд у неё был ясный и неприятный – взгляд человека, который знает тебя слишком давно и слишком хорошо.

– Ты ничего не делаешь бесплатно, Тагрис.

– Верно. – Врать ей было бессмысленно, это он выяснил ещё лет пятнадцать назад и с тех пор не тратил силы. – Мне интересно. То, что с тобой происходит, не описано ни в одной книге, и я хочу наблюдать это сам, раз в декаду, а не увидеть через год в чужом трактате. Считай, что платишь собой как случаем из практики. Тебя это оскорбляет?

– Нет, – сказала Эльма. – Это первое, что ты сказал за два года честно.

Удар она рассчитала, как и всегда, точно и в больное место. Тагрис принял его не шевельнувшись.

– Я был честен и тогда. В этом и была беда. – Он поднялся, одёрнул мантию. – Раз в декаду, по третьим дням.

Вечером он разбирал записи.

Сорванный переход с пятого на шестой не переживают. Это не мнение, это факт. И Тагрис знал это лучше многих, ведь не один раз видел как контур рвётся, мана выгорает вместе с каналами, и лучший из возможных исходов называется «овощ». Эльма провисела на самом краю два года. Держали её сначала его собственные запасы, потом деньги наёмника, потом Сердце разлома, которое Тагрис упомянул, и которое наёмник однажды ночью молча выложил перед ним на стол. Сердце ушло в неё всё, до капли.

И что‑то сделало с её маной. Плотность была не та, отклик слишком быстрый. Он замерял, записывал, сравнивал и молчал, потому что докладывать было некому, а делиться – не с кем. Про молнию, которой женщина, по всем его замерам пользоваться не могла, но дожгла зверя, не добитого его собственным огнём, он тоже молчал. Тут у него не находилось даже слов для записи, а записи без слов Тагрис не признавал.

Последнюю строку он вписал перед сном, отдельно от прочих, своим мелким аккуратным почерком:

«Незамкнутый круг, пространственный карман в живой ткани.»

К его услугам библиотека академии и архивы именитых магов, сохранившиеся со времен Архитекторов. К возвращению наёмника он должен был знать, что это такое, и можно ли это извлечь.

Ложка замерла у меня на полпути ко рту.

Старик смотрел на меня в упор. И очень странным взглядом, значение которого я сходу и не понял. Так, лучше притормозить, пока не разберусь. Может, у них тут Ориона нельзя оскорблять ни в каком виде?

– Каша, говорю, хорошая, – я запихнул ложку в рот и принялся усердно жевать.

Держать лицо было легко: каша и правда была хорошая, врать не пришлось. Старик молчал. Долго. Я жевал.

– Где ты слышал это имя? – спросил он наконец.

О как. Получается, его не «долбанный» задело, а сам факт того, что я знаю это имя. Интересно… Оставалось понять, чем это грозит. Я прикидывал варианты и не находил ни одного плохого: старик остался один в пустом городе, докладывать ему некому, да и серые и так про меня, видимо, знают. Перестанет кашей кормить? Не маленький, найду, что поесть. Да и злым он не выглядел, скорее ошарашенным.

– Слышал, – сказал я уклончиво и снова занялся кашей.

– Слышал он. – Старик отвернулся к окну. – Где же, интересно, ты мог такое слышать. Это имя вслух не произносят с тех времён, когда твой прадед ещё не родился. Так давно, что я успел отвыкнуть, как оно звучит.

– А почему? Имя как имя. Там, откуда я, все его знают. – Хотелось ещё добавить, что упоминают его чаще всего в негативном ключе, часто много матерных слов и между ними «Орион». Чего только на форуме не видел.

– Очень интересно… Знаешь, парень, я ведь почти везде был. И таких мест, где его называют по имени, не видел. Ты из разлома, что ли, вылез? Хотя не похож ты на монстра…

Я никак не комментировал его слова и изо всех сил держал лицо.

– Ладно, захочешь – скажешь. Мне чужих секретов и так на три жизни хватило. При мне можешь говорить, как тебе угодно, и даже ругать его, но при других – не советую. Хотя кроме нас с тобой тут никого уже и нет…

– Так а почему не называют‑то?

– Исторически как‑то вышло. Сначала многие, особенно не чистые на руку, ругали его порядки. На таких доносили, и к ним приходили серые. А страх‑то, как известно, из лягушки тролля делает. Вот в народе и пошла молва, что лучше его имя вовсе не произносить. Со временем все привыкли. Недовольные тоже исчезли, и вот как‑то вышло, что сначала имя не называли из страха, а теперь из любви и уважения.