Под рёбрами стало холодно – отдельно от руки, отдельно от всего.

Асессоры. Те, кому мне на глаза лучше не попадаться, потому что у меня нет ни родителей, ни города, ни биографии, и есть знания, которых быть не должно.

А теперь эвакуацией командовали они.

Один из них выправлял телегу, застрявшую в горловине. Не орал – показал возчику рукой, куда сдать, и возчик сдал. Потом серый развернулся к следующей, и я увидел лицо.

Звук как будто выкрутили на минимум, и я не понимал, брежу я или нет. Потому что это был Рик. Мой случайный напарник, с которым я пошел в подвал за своим первым заработком.

Который сам напросился в напарники бесплатно и полез со мной в подвал за крысами по полсеребра за тушку. Который отдал дубинку за мусорное зерно и резал здоровенных крыс с откровенной легкостью.

Я тогда был уверен, что раскусил его. Всё же сходилось: чужак сам подошёл, сам позвал, бесплатный сыр, нож за голенищем всё это время. Хищник, который ждал в подвале кого‑то вроде меня, и спасло меня только то, что взять с меня было нечего. Я поставил галочку и пошёл дальше. Гордился даже.

А он был серым.

Серый асессор ходил чистить подвал от крыс. За полсеребра за тушку. С первым встречным оборванцем.

Он выпрямился, обвёл взглядом свою часть площади – и взгляд скользнул по мне.

Остановился, на мгновение дольше, чем на других. И сразу отвернулся, продолжая командовать.

Мой взгляд помутнел. В голову приходили мысли одна страшнее другой. Взгляд наткнулся на очередную странность и схватился за неё, как за спасательный круг. Лишь бы не думать. Мне наверняка показалось, я ранен и устал.

Посреди забитой площади лежал круг пустоты, шагов двадцать поперёк. Никто его не охранял. Люди просто не заходили – стояли по кромке, вплотную друг к другу, и не делали внутрь ни шагу.

В центре круга, у подножия памятника, спиной ко всем стоял человек в синей мантии.

Он не смотрел ни на портал, ни на толпу. Смотрел на кольца, чуть склонив голову, и водил перед собой руками.

С каждым таким движением полотно портала вздрагивало и словно уплотнялось.

И с каждым таким движением по камню памятника шла новая трещина.

Запястье к этому моменту уже горело. Значит, повсюду была разлита мана. Не сплетённая ни во что, без формы и структуры – просто мана, разлитая над площадью, и татуировка отзывалась на неё, дёргаясь под кожей, как живая.

Человек в мантии опустил руку. Постоял.

А потом лениво махнул ею. Дважды. И портал раздался в стороны, увеличиваясь раз в десять.

Мерцающее полотно поползло вверх и в стороны, распахиваясь, за пару ударов сердца из ворот оно стало аркой в ширину улицы. А запястье мне разорвало. Ну, не буквально, конечно.

Как будто в кость вбили раскалённый штырь и провернули. Обе руки болели, чтоб их.

А город согнулся в поклоне. Весь город, тысячи спин разом, одним движением, без команды и без единого слова: торговцы, бабы с детьми, стражники, возчики, серые. Никто не объявлял, кто стоит в круге. Всем и так было ясно, кто может махнуть рукой и раздвинуть портал вдесятеро, потому что такой в мире один.

Всем, кроме меня.

Так и вышло, что над площадью склонённых голов торчала одна поднятая физиономия – моя. Слишком болело всё, чтобы я успел реагировать. И слишком страшное зрелище было перед глазами. Памятник прямо на глазах раскалывался, покрывался трещинами, верхняя четверть левого кольца откололась и рухнула.

И мне это хватило, чтобы узнать. Уверен, если бы я сместился метров на сто левее, я бы увидел ровно ту картинку, что была перед глазами семь лет. Загрузочный экран, который я видел столько раз, что перестал замечать.

А человек в синей мантии обернулся.

Взгляд прошёл по склонённым спинам – ровно, не задерживаясь, как осматривают знакомую комнату. И нашёл единственного, кто смотрел в ответ.

Орион.

Долгое мгновение он смотрел мне прямо в глаза, а я забыл как дышать. А потом он подмигнул.

Я сел на задницу прямо в грязь, в чужие ноги, и почувствовал, как сознание тихо, без сопротивления, ускользает в темноту.

Очнувшись, я увидел смутно знакомый потолок.

Тело отозвалось всё сразу. Правая рука лежала поперёк груди, примотанная, и ныла тупо, глубоко, как ноет только что удаленный зуб. А левое запястье горело так, будто татуировку прожигали насквозь, до кости, и вот это ощущение и было тем, что меня пробудило.

А потом проснулся голод. Желудок сводило до тошноты, рот наполнился слюной от одной мысли о еде, и я поймал себя на том, что принюхиваюсь – где‑то рядом пахло кашей.

Перед глазами дёрнулось привычное.

Ци: 0/325. Слои: Регенерация плоти (C, 54%), Фантомное отражение (B, 26%).

Триста двадцать пять.

Я моргнул и пересчитал. Пять своих, сто двадцать за реген, а дальше – двести. Не сто, как было все эти недели, а двести: отражение перевалило двадцать пять процентов и шагнуло за первый рубеж. Двадцать три было там, на улице, у трупа царя, – и с тех пор закалка продолжала расти. Ничего удивительного, если подумать: чужой песок дотирал своё, а реген всю ночь гонял через слой Ци без передышки. Сам себе точильный круг.

Только вот перед дробью стоял ноль.

Мой резерв наконец‑то стал приличным, но был абсолютно пуст. Издевательство чистой воды.

Я прикинул: полный резерв набегает часов за шесть, провалялся я явно дольше – из окна било полуденное солнце, значит, через руку уже утекло два полных резерва, если не больше. Шестьсот‑семьсот единиц Ци, съеденных одной конечностью. Видимо, были серьезные внутренние травмы, не просто так рука налилась синевой.

Теперь понятно, почему организм требует жрать так, будто я неделю без перерыва разгружал вагоны. Стройке нужен материал.

Я осторожно провалился во внутреннее зрение – и пожалел, что не сделал этого раньше.

Татуировка не только жгла руку, она натурально сочилась маной.

Медленно, по капле, как вода из плохо закрытого крана, мана шла в руку. Похоже, то, что лежало по ту сторону этой штуки, переполнилось до краёв, и теперь излишек потихоньку сквозил обратно, в меня. Вся ладонь была уже мутной от чужой энергии. На каналы мана не реагировала вовсе – текла мимо них, как будто их и нет.

А поставить встречную плотину было нечем. Совсем.

В прошлый раз, у мага, я вытянул чужую ману и не сдох – но тогда во мне плескалось за две сотни Ци, и её было чем удерживать. Сейчас у меня ноль. И всё, что появляется, реген забирает быстрее, чем я успеваю заметить.

То есть выбор был такой. Отдавать Ци правой руке, значит смотреть, как мана ползёт вверх, к плечу, а потом дальше. Не отдавать… а как её не отдавать‑то? Реген не спрашивает. Он вцепился в больную руку и не отпустит, пока не залечит.

Рука или ядро.

Что случится, когда мана дойдёт до ядра, я не знал. Мне трое магов подряд объяснили, что Ци и мана отталкиваются, и что человек, который пытается держать в себе обе, – покойник. Проверять их правоту на себе как‑то не тянуло.

Значит, нужна Ци. Много и быстро. Или как можно скорее помочь регену хотя бы строительным материалом, глядишь, полегчает… А в идеале хлебнуть лечебных зелий и восстановителей Ци. А для начала поесть, например.

И только поднявшись, я услышал как скрипнула половица и понял, насколько вокруг тихо.

Этот город всегда шумел голосами людей, а в последние дни добавился ещё и гул из‑за стены, который не смолкал ни днём ни ночью, и к которому я привык, как привыкают к шуму крови в ушах.

Теперь не было ничего. Такой тишины в живых местах не бывает.

Я огляделся. Стеллажи вдоль стен. И сразу узнал это место – раньше на стеллажах лежали кристаллы. Я был в лавке торговца техниками.

И кристаллов, на первый взгляд, не было совсем – ни на полках, ни в нишах, ни в шкафу у дальней стены, чьи дверцы стояли нараспашку. Однако полки чистые, ничего не разбито, ничего не свалено. Забирали отсюда всё обстоятельно и аккуратно.