Алебарда – другое дело. Она тоже тяжёлая, но у неё есть острие, и главное – есть крюк и обух. Ею можно колоть как копьём, если припрёт. Ею можно бить плашмя, сшибая тварь с ног. И вчера, когда я снёс ею лапу вместе с плечом, мне не пришлось для этого быть точным.

Так что глефа осталась стоять у Ашера в углу, плюсом к остальному добру, а алебарда пошла со мной.

Меч я тоже взял, и, если честно, взял не как оружие. Фехтовать им я не умею совсем и за неделю не научусь. Зато им очень удобно рубить то, что не двигается, а с рукоятью в кулаке бьёшь так, что тварь уходит в закат. Так что меч у меня пока не меч, а тяжёлая рукоять и удобный инструмент для стазиса. Ну и на поясе висит красиво, чего уж там.

Итог получился такой: мешок, копьё в руке, алебарда за спиной, меч на поясе. Бригантина на теле, наручи, обмотка на кулаках, три ножа, склянки, огниво, еда. Еды мне отсыпал Ашер из своих, казалось, бесконечных запасов. Просто принес здоровенный куль вяленого мяса и сказал, что всё равно его не ест.

Килограммов тридцать с небольшим, если считать всё вместе с тем, что на мне.

Я прошёлся с этим по двору, потом вышел за ворота, сходил до конца улицы и обратно.

Тяжело. Плечи ноют, лямки режут, и через час будет хотеться сесть. И ещё одно неудобство, которое я пока решил перетерпеть: копьё в руках, алебарда за спиной под мешком, и вытащить её быстро я не смогу при всём желании. Ладно. Разберусь на дороге.

Но я иду. И буду идти столько, сколько надо.

Ашер стоял в дверях лавки и смотрел, как я хожу туда‑сюда по улице с полной выкладкой, как дурак.

Потом я сел, снова поменял сапоги на старые – разносил немного, и буду периодически надевать, но всё равно они были туговаты. Так что пусть полежат в мешке.

Посмотрел на Ашера и почувствовал тупую боль где‑то в душе. Он так много сделал для меня, и ему абсолютно ничего не нужно было взамен, кроме разговоров. Я рассказывал ему про наш мир. Не всё, конечно, и без имён, но много – про политику, и что в нашем мире никогда не было магии. Про поезда под землёй, и про то, как у нас лечат. Он слушал и почти не переспрашивал, а если переспрашивал, то о таком, о чём я сам никогда не задумывался.

И только сейчас, стоя посреди улицы с мешком на плече, я понял, что больше чем за месяц в этом мире он был единственным, кому я не врал. Особенно про то, откуда я знаю вещи, которых знать не должен.

Оказывается, это очень много. Просто разговаривать. Не контролируя каждое сказанное слово…

Спасибо ему. Я очень хотел ему это сказать. Но в горле реально стоял ком, который я никак не мог проглотить. Так что остается просто выполнить обещание, которое я ему дал.

А Ашер только улыбнулся мне и без слов махнул рукой на прощание.

До южных ворот было минут сорок ходу. Идти со всем весом оказалось тяжело, но терпимо. Хорошо хоть, что вовремя отказался от части добра, оставив её Ашеру. А иначе пришлось бы просто выкидывать скарб по дороге.

Вот только ворота оказались закрыты.

Я, если честно, дошёл до них и минуты две просто стоял, глядя вверх. Мне почему‑то ни разу за все эти дни не пришло в голову, что город, из которого я собираюсь выйти, заперт. Я мысленно проложил маршрут до Дельта, посчитал еду, взвесил мешок, отобрал оружие, попрощался со стариком – и ни на одном из этих шагов не задал себе вопрос, как именно я окажусь по ту сторону стены.

Створки были в два моих роста, окованные полосами, и поперёк них, в железных гнёздах, лежал брус толщиной с конёк крыши. Поднять его руками, думаю, не смог бы и Сайрус. Сбоку стояла тумба с мой рост, с барабаном, и от барабана уходила вверх цепь – к скобам на брусе. Лебёдка, судя по всему. Только никаких рукояток на ней изготовитель не предусмотрел.

И единственное, что в тумбе выделялось, – это ниша. С ладонь размером примерно, гладкая, отполированная многочисленными прикосновениями.

Я поставил мешок, размял руки и положил ладонь в нишу. Пустил Ци без напора, как обычно пускаю в копьё. Ничего. Пустил сильнее. Ничего. Прогнал импульсом, потом длинной подачей, потом попробовал так, как заряжаю плёнку, сплетая тонкие импульсы. Попробовал раз десять, так и эдак, но тумба принимала всё это с полным безразличием.

Тогда я вспомнил, что я вообще‑то теперь ещё и маг, и мне даже стало на секунду весело. Выпустил ману, подвёл к нише, подержал, погонял вокруг. Одно облачко залетело внутрь, и тумба прямо на глазах начала покрываться трещинами. Упс.

Кажется, я что‑то сломал.

Я всё‑таки взял алебарду, завёл её под брус и повис на древке всем весом вместе с мешком. Древко скрипнуло, брус не шевельнулся, и я слез, пока не сломал ещё и алебарду. В воротах была ещё калитка, запертая нормальным человеческим, хоть и толстенным, навесным замком, но вскрывать средневековые замки я умею примерно так же, как стрелять из лука.

Ладно. Значит, через стену.

Лестницу на стену я заметил примерно в двадцати шагах. Мешок пришлось пока оставить у подножия – таскать тяжесть по стене не хотелось, а осмотреться было надо. Видимо, до этого я погорячился, говоря, что твари на юге, потому что они концентрировались скорее на юго‑западе, а вот напротив ворот – никого. По идее, можно было спуститься прямо здесь, но я решил обойти город по стене, вдруг найду место поудобнее. Пошёл через восток на север, заодно и пролом посмотреть. Может, зря я вообще панику развёл.

Пролом располагался немного восточнее северных ворот, и впечатлил меня не столько своими размерами – метров пятнадцать‑двадцать в ширину, не столько живописно торчащими по краям обломанными зубьями каменных блоков, сколько эффектным месивом застывших тел.

Костегребни набились в проём так плотно, что между ними не было просвета – спины, гребни, лапы, всё это спрессовано и вздёрнуто вверх, потому что задние лезли по передним, а передних вдавило в камень.

Снаружи от пролома лежало огромное пятно тварей. С высоты стены эта буро‑черная, с вкраплениями ярко‑алого, масса напоминала полузастывшую лаву и выглядела весьма живописно.

Тысячи монстров неслись на город широким фронтом, упёрлись в стену, стеклись к единственной дыре и полезли в неё все разом, как в бутылочное горлышко. Была бы здоровая тварь поумнее, сделала бы пролом шире.

А внутри города из этого горлышка пятно расходилось веером.

Вот его‑то я и не видел никогда, потому что смотрел на него снизу и только с краю. От самого пролома, где твари ещё шли толпой, он растекался по улицам, ветвился дальше отдельными группами и, наконец, рассыпáлся на периферии.

Я нашёл глазами один заслон, потом второй, потом третий – и только после этого свой.

Телеги поперёк улицы, за ними знакомая туша многоножки, и арсенал за углом, с распахнутыми створками.

Всё это лежало на самой кромке пятна.

С высоты стены весь мой с трудом проделанный коридор казался царапиной на краю кляксы. На самом краю, куда докатились те, кто отклонился от общего движения и заблудился в переулках.

Дальше к северу, в квартале, где дома были разобраны на щепки, стояла огроменная тварь.

Отсюда ею наконец можно было полюбоваться целиком, а не куском между крышами. Десять метров в холке, бескожая, вздутая мышцами, с кучей тварей под ногами. Со стены очень четко прослеживалась траектория ее движения – строго по прямой, а дома, которые она разрушала, просто стояли на пути, и обходить их она не собиралась. Может быть, это существо и не глупое, а скорее очень самоуверенное и целеустремлённое. Если прочертить линию от стены, то тварь шла ровно от пролома в сторону памятника. Интересно, это совпадение, или у нее возле памятника встреча намечалась?

Я посмотрел, как густо усеяны тварями улицы, и невольно поёжился. Если бы под завалами домов остался хоть один выживший, он обязательно кого‑нибудь разбудил бы. Хватило бы и одного моего неосторожного движения, одной недобитой твари, чтобы сработал эффект домино, и улицы города превратились бы в локальный филиал кромешного ада. Хотя, это только вопрос времени.