– Где Рэй?

– Должен быть с тобой. – Холодно ответил наемник, прикрыл глаза и замер.

Про меточников Корн слышал достаточно, чтобы стоять тихо и не дышать. Стоял он долго.

– Там, на севере. – Сказал наконец Сайрус, открывая глаза. – Живой.

И Корна отпустило. То, что ещё в самом начале эвакуации скрутило внутренности в тугой ледяной ком, наконец‑то ослабило хватку. Главное, что живой. Остальное – вопрос цены, а торговаться Корн умел лучше всех в этом городе. В обоих городах, если уж на то пошло.

Столица трещала по швам.

За трое суток она проглотила целый город и теперь мучилась несварением. Беженцев распихивали по казармам, больницам и складам, угол под лестницей шёл по цене комнаты, комната – по цене дома, а человек, у которого было где ночевать, автоматически становился человеком с положением.

У Корна было где ночевать. Дом, дедовский, купленный в своё время на барыши от чужой осады – дед всю жизнь этим гордился, а Корн всю жизнь об этом помалкивал, – сорок лет ходил по жильцам и кормил его рентой. Нынешний жилец, суконщик, выслушал, поскрёб подбородок и долго костерил на чем свет стоит всех беженцев и владельца жилья в придачу. И только когда Корн продемонстрировал магию, совсем чуть‑чуть, только чтобы стравить обуревающие его эмоции, тот угомонился, собрал вещи и ушел. Корн не стал брать деньги за последние полгода, но суконщика это радовало мало. Он тоже видел, что творится в городе, и понимал, что сэкономленных денег ему хватит максимум на месяц.

Корн сел на кресло в опустевшем доме. И долго сидел, глядя в одну точку, пытаясь воспоминаниями заглушить скребущую пустоту. Ему хотелось заниматься алхимией, впервые за долгие годы он горел этим как в юности. Он тогда закончил академию магии и объездил полмира в поисках новых знаний. Потом осел и забыл про свою былую страсть. И кто её вернул? Парень, недавний подросток, в голове которого лежали рецепты, которых нет ни в одном справочнике континента. То, что он доработал «целостность», еще как‑то укладывалось в голове. То, что с первой попытки, правда, с ужасным перерасходом ингредиентов, но сварил «Легкий круг», легенду, не укладывалось совсем. Вернуть его, посадить с бумагой и чернилами в подвал и не выпускать, пока не запишет всё до последнего рецепта, – это не блажь и не стариковская дурь, это лучшее вложение из всех, что Корн делал за жизнь.

Так он себе это объяснял. Вслух выходило очень убедительно.

Ночевал Сайрус в ночлежке у скотного рынка – пятнадцать серебра за ночь, пол, занавесь из мешковины и сосед за ней, который до полуночи что‑то бормотал, а после полуночи храпел. Эльму устроили в академии. Тагрису, магу пятого круга выделили там комнату, и в этой комнате с трудом помещались топчан, стул с рабочим столом и сундук. На топчан положили Эльму. Тагрис постелил себе на полу и сказал, что в стенах академии ему так даже привычнее.

Сайрус смотрел на это и не понимал, куда себя деть.

Всю жизнь он заботился о ней двумя вещами – силой и деньгами. Сейчас не было ни того, ни другого. Меч против её хвори не годился, а в кошельке гулял ветер: последнее ушло уже давно, на жильё по текущим ценам не набиралось, и выходило, что своей жене он не может дать даже угла – этот принадлежал магу.

Хуже всего было то, что Эльма всё видела. Она очнулась на второй день, слабая, но в ясном уме, и тепло ему улыбалась, когда он приходил на рассвете и садился на корточки у топчана – стул занимали бумаги мага. Он брал её руку, говорил, что всё наладится, и стискивал свободный кулак до хруста, потому что больше этой руке нечего было делать.

Город объяснил ему расклад быстро, за два дня. Столице не нужен разведчик‑одиночка. Здесь не фронтир – за стенами поля до самого горизонта, твари для местных были байками с севера, которые вот только что, извольте видеть, оказались не байками, но выводов из этого столица делать не спешила. Работу с мечом тут делал гарнизон, а в гарнизон брали по спискам, поручительствам и родословной в три колена.

В вербовочной конторе его сперва приняли хорошо. Отставной сотник, что сидел за столом, оглядел его от сапог до плеч, потом велел пройти по комнате и повернуться, и по лицу было видно, что увиденное ему понравилось. Он даже привстал.

– Где учился?

Сайрус сказал, что дома.

Сотник посмотрел на него ещё раз, уже иначе. Мечники ставят ноги так, как их поставили в детстве, и переучиться потом нельзя, даже если очень захотеть, – а этот человек за тридцать лет службы навидался всякого и знал, какие школы так ставят.

– И чей же ты?

– Ничей.

Дальше говорить было не о чем, и оба это понимали. Сотник помолчал, повертел перо, а потом объяснил – не со зла, скорее уж из уважения, потому что мог бы просто выставить. В республиканское войско человека с клановой выучкой не берут. Причин не назвал, но их и называть не надо: либо тебя прислали, либо ты своих бросил, и в обоих случаях это не та ситуация, где тебе рады.

На севере такие вещи не волновали никого. На севере смотрели, что ты сделал, что принес, и за это платили. Он прожил на этом десять лет и как‑то незаметно уверился, что так устроено везде. Оказалось, что нет.

Под конец второго дня в наёмничьей конторе на него тоже посмотрели с интересом, полистали бумаги, спросили то же самое – и предложили место грузчика или охранника каравана. Он даже не разозлился. Нет смысла злиться на то, что не можешь изменить. Родословная была из таких вещей.

А еще был простой расчёт. Эльма вернет силы через полгода, как она его уверяла. Маги без работы не сидят, шестой круг – тем более, за шестой круг кланы передерутся, а город перебьёт цену, лишь бы не досталась кланам. И с родословной у неё все хорошо и прозрачно.

А он здесь не встанет на ноги никогда. Он умеет ровно одно, и это тут не покупают. Не у таких как он. Смешно выходило: два года он тащил её на себе, а кончится тем, что она будет тащить его.

Полгода надо было чем‑то оплатить. Продать он мог две вещи, и обе продавать было нельзя.

Навершие он всё‑таки отнёс артефакторам. К трём разным, для верности. Все трое щурились одинаково, водили над ним ладонями, цокали и говорили, в сущности, одно и то же: контур разомкнут, вещь мёртвая, берём по весу металла. Третий предложил переплавить и даже назвал цену за работу. Сайрус забрал навершие и ушёл, пока рука не сделала чего‑нибудь, о чём голова потом пожалеет.

Вечером он рассказал об этом Эльме. Не за советом, а просто надо же о чём‑то говорить. Он любил с ней говорить. Эльма выслушала, долго молчала, а потом велела сесть. Он знал этот голос. Этим голосом она говорила вещи, которые дорого ей давались, и перебивать её сейчас было нельзя.

– Контур не сломан, – сказала она. – Он разомкнут. Это разные вещи, и артефакторы твои либо обмануть хотят, либо не разбираются. Ему не хватает второй половины. Древка. Того посоха, с которого его срубили.

Сайрус молчал и ждал.

– Я поняла это ещё дома. За три дня до штурма. Сидела, крутила его в руках, увидела разомкнутость – и промолчала. Потому что вторая половина была за стеной, на плече у твари, и сказать тебе значило отправить тебя за ней. А я два года пролежала бревном, Сайрус, мне было страшно оставаться одной на час. Я решила – скажу потом. – Она перевела дыхание, и на это ушло время. – А очнулась только тогда, когда было уже поздно. Теперь древко лежит в пустом городе, в месяце пути отсюда.

– Что даёт целый посох?

– Не знаю. – Она смотрела в потолок, и по её лицу было видно, что незнание она себе тоже записала в счёт. – Но та ледяная тварь полезла за ней в город, когда все остальные бежали. Она не выглядела глупой и не шла за местью, эта тварь шла, осознавая риски умереть в городе полном врагов.

Сайрус ничего не ответил. Еще было зерно, которое тоже можно было продать. Об этом он говорил с Эльмой в первый же вечер. А ёще о том, что пацан спас его, пожертвав рукой, и не будь этого, он бы не сидел с ней. Эльма тогда ничего не ответила, только нашла его ладонь и держала, пока он не разжал зубы.