Сол откинулся на стуле, держа в руке бокал.

— Рафаэль, я ценю доверие. Но давай сразу по делу. Я поговорю с Хэнкоком на этой неделе. Скажу, что Мартино — семьянин, работает на стройке, жена ждёт ребёнка, бла-бла-бла. Обычная история. Если судья согласится на залог — отлично. Если захочет встретиться с тобой — я устрою. Но только в нейтральном месте, без лишних ушей. Я не люблю, когда мои клиенты попадают в газеты рядом со мной.

— Нормально, — кивнул Эспозито. — Дон тоже не любит шума. Мы люди тихие. Работаем, платим налоги, кормим семьи. А эти прокуроры иногда ведут себя так, будто мы какие-то бандиты из Сицилии.

Сол тихо засмеялся.

— Рафаэль, ты же из Сицилии. Или твои родители оттуда. Я помню, как ты в прошлый раз рассказывал про деревню, где все друг другу братья.

— Ну и что? — Эспозито развёл руками. — У нас там все братья. А у вас, евреев, разве не так? Приезжаете из одной деревни в России — и сразу все родственники. «Мой дядя знал твоего деда». У вас это называется «шмуэль».

Сол чуть не поперхнулся вином от смеха.

— Шмуэль — это имя, Рафаэль. А родственники — это «mishpoche». Но ты близко. Мы, евреи, действительно держимся вместе. Потому что если не мы, то кто? Итальянцы хотя бы могут спрятаться за своей «омерто́й» и большими семьями. А мы — только за счётом в банке и хорошим адвокатом.

Эспозито поднял бокал.

— За хороших адвокатов. Особенно за тех, кто понимает, когда нужно закрыть глаза, а когда открыть.

Они выпили. Официант принёс основное блюдо. Сол ел не торопясь, наслаждаясь вкусом. Эспозито ел с аппетитом, но при этом продолжал говорить.

— Скажи мне честно, Салли. Тебе не бывает страшно работать с такими, как мы? Вокруг столько разговоров про организованную преступность. А мы просто пытаемся жить.

Сол пожал плечами.

— Страшно? Рафаэль, я приехал в эту страну за хорошим будущим. Здесь я вижу людей, которые хотят заработать. Итальянцы хотят строить, евреи хотят торговать, ирландцы хотят идти в политику. Все хотят одного — чтобы дети ели лучше, чем родители. А остальное — детали. Главное, чтобы эти детали не попадали в полицейские протоколы.

Эспозито кивнул, вытирая рот салфеткой.

— Правильно говоришь. Вот поэтому Дон и сказал: «Найди Ротштейна. Он не святой, но и не идиот».

— Передай Дону, что я тронут, — усмехнулся Сол. — Хотя, если честно, я предпочитаю быть идиотом, которого все считают умным. Так безопаснее. Все думают, что я просто помогаю эмигрантам с бумагами, а на самом деле я помогаю людям вроде тебя не попасть в неприятности.

— И за это тебе платят, — заметил Эспозито, доставая из внутреннего кармана конверт потолще и передавая его под столом.

Сол принял конверт незаметно и положил в портфель.

— Именно. Я же не филантроп. У меня семья, дети, жена, которая хочет новый холодильник. А холодильники, между прочим, стоят дорого. Особенно те, что работают без перебоев, как мои контракты.

Эспозито засмеялся.

— У тебя всегда всё по делу. Слушай, а как тот парень, про которого Луккези говорил? Эмигрант из Европы. Он уже приходил?

Сол покачал головой.

— Пока нет. Но я готов. Бумаги наготове. Если человек серьёзный — помогу. У меня много знакомых среди тех, кто приезжает сейчас. Европа нестабильна, люди бегут. Некоторые с деньгами, некоторые с умом. А некоторые и с тем, и с другим.

— Вот такие нам и нужны, — сказал Эспозито. — Дон говорит, что скоро будет много работы. Строительство, профсоюзы, поставки. И нужно, чтобы всё было чисто на бумаге.

— Чисто — это моё любимое слово, — ответил Сол. — Я могу сделать так чисто, что даже раввин скажет «кошерно». Хотя раввины, между нами, тоже иногда закрывают глаза на некоторые вещи. Особенно если это касается благотворительности для синагоги.

Они оба рассмеялись. Разговор перешёл на более лёгкие темы. Эспозито рассказал пару историй из порта — как один ирландец пытался обмануть итальянских грузчиков и чем это закончилось. Сол в ответ поделился случаем из практики: как один клиент-еврей пытался отсудить у соседа-итальянца кусок земли, а в итоге они стали партнёрами по ресторану.

— Вот видишь, — сказал Сол, — итальянцы и евреи могут договариваться. Главное — не начинать с «ты мне должен».

— А с чего начинать? — спросил Эспозито с улыбкой.

— С «давай посчитаем, сколько мы можем заработать вместе».

Эспозито кивнул, явно довольный ответом.

Они просидели ещё некоторое время. Обсудили детали по делу Мартино: какие бумаги нужны, кого упоминать, кого нет. Сол записывал коротко в маленький блокнот, который всегда носил с собой. Эспозито говорил прямо, без красивых слов, но с той уверенностью человека, который привык, что его слушают.

— Если судья захочет встретиться, — сказал Сол в конце, — я устрою. Но предупреждаю: Хэнкок любит хорошее вино и хорошие истории. Расскажи ему что-нибудь про Сицилию. Только без деталей про то, как там решают вопросы. Он это не очень любит.

— Понял, — ответил Эспозито. — Буду паинькой. Скажу, что Луи — хороший парень, просто попал под плохое влияние. Своего, конечно.

Сол улыбнулся.

— Идеально. Все любят истории про «плохое влияние». Особенно судьи.

Когда они встали, Эспозито крепко пожал ему руку.

— Спасибо, Салли. Дон будет доволен. Следующая встреча — когда будет готово по Мартино. Деньги будут.

— Договорились.

Сол вышел на улицу первым. Снег продолжал идти, но уже слабее. Он поднял воротник пальто и пошёл в сторону метро. В голове крутились мысли: завтра нужно позвонить судье, подготовить Аарона, проверить, нет ли новых бумаг по строительному проекту.

Ресторан позади постепенно затихал. Эспозито остался ещё на пару минут, допивая вино и глядя в окно. Он достал сигару, но не закурил — просто покатал между пальцами.

А Сол уже ехал в метро домой, в Бруклин. В вагоне было тепло. Он закрыл глаза на минуту и подумал, что день вышел удачным. Дома его ждал привычный уют. Жена приготовила чай с лимоном. Дети уже спали. Сол сел в кресло в своём маленьком кабинете, открыл блокнот и начал делать заметки на завтра. Завтрашний день обещал быть не менее интересным.

Бертольд проснулся до рассвета от холода, который проник сквозь тонкие стены комнаты. Ноябрь в Кабуле уже принёс прохладу, и по утрам воздух становился свежим, с лёгким дыханием приближающейся зимы. Он лежал на циновке несколько минут, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома. Мирза уже возился во дворе, переставляя что-то из посуды. Бертольд встал, потянулся, надел тёплую куртку поверх обычной одежды и вышел помочь с утренними делами.

За последние недели жизнь вошла в размеренный ритм. Бертольд больше не собирал караваны, не уходил в дальние походы. Он торговал на базаре мелким товаром — тканями, сушёными фруктами, иногда шерстью. Утром помогал Мирзе по хозяйству: чинил ограду, разбирал мешки с зерном, чистил стойла. Днём отправлялся на рынок, где проводил часы за разговорами с соседями. Вечерами они сидели во дворе, пили чай и обсуждали цены, погоду, виды на урожай в окрестных кишлаках. Никто не задавал лишних вопросов. Для всех он оставался Абдуллой Ханом, торговцем из северных районов, который иногда задерживался в поездках, но теперь осел в городе.

Сегодня, как и в другие дни, Бертольд вышел на базар. Он разложил свой товар на привычном месте, обменялся приветствиями с лавочниками. Один из них, старый продавец специй, поделился новостями о караванах с севера, которые стали приходить реже из-за холодов. Бертольд кивнул, задал пару вопросов о ценах на перец и корицу.

Вернувшись во двор, он поел простой еды — лепёшек с сыром — и занялся мелким ремонтом упряжи.

В один из дней, когда подошло время очередного сеанса связи с центром, Бертольд решил выйти из города. Утро выдалось ясным, но ветер с гор приносил холод. Он подготовил осла: положил в сумки немного еды, воды, тканей для вида и верёвку. Мирза, как всегда, ничего не спросил, только кивнул, когда Бертольд вывел животное со двора. Бертольд выбрал тропу, которая вела между холмами, подальше от основных путей. Он шёл не торопясь, останавливаясь иногда, чтобы дать ослу попастись или осмотреться вокруг. Горы вокруг Кабула выглядели суровее, чем летом: склоны покрылись первым инеем, трава пожухла.