Поезд подошёл с грохотом. Марко вошёл в вагон, сел у окна и прижался ближе к стеклу. Поезд выехал из подземелья, и перед глазами открылись виды: ряды домов, фабрики, мосты. Он смотрел на всё с интересом. В Италии и Африке транспорт был другим, а здесь машины мчались под землёй и над ней. Через час с небольшим Марко вышел в Куинсе. Район отличался от Бруклина: здесь было больше открытых пространств, промышленные здания, жилые кварталы с садами.
Он прошёл несколько кварталов, ориентируясь по бумажке. Дом оказался обычным, с закрытыми ставнями. Марко постучал. Дверь открыл мужчина с настороженным лицом, широкими плечами и короткой стрижкой. Он молча протянул руку. Марко отдал пакет. Мужчина взял его, кивнул едва заметно и закрыл дверь, не сказав ни слова. Марко постоял секунду, затем повернулся и пошёл дальше.
Теперь он решил осмотреть Куинс. Улицы были шире, чем в центре Манхэттена, с деревьями и небольшими парками. Он шёл не спеша, отмечая магазины, школы, людей, которые возвращались с работы. Здесь жило много разных семей — ирландцы, немцы, итальянцы. Марко чувствовал себя зрителем в большом спектакле.
Спустя некоторое время голод дал о себе знать. Марко зашёл в небольшую забегаловку на углу. Он сел за стойку и взял меню. Слова были знакомыми по учёбе, но произносить их вслух было сложно. Официантка, молодая девушка с блокнотом, подошла к нему.
— What can I get you? — спросила она.
Марко замялся, подбирая слова.
— Coffee… and sandwich. Ham, please.
Девушка улыбнулась, но он видел, что акцент выдаёт его. Она повторила заказ, уточняя. Марко кивнул, показывая на картинку в меню. Пока ждал, он рассматривал посетителей. Мужчины в рабочих куртках обсуждали дела, женщины с детьми ели суп. Один старик читал газету, другой смеялся с приятелем.
Когда принесли еду, он ел медленно, наслаждаясь вкусом. Хлеб был мягким, ветчина солёной. Английский давался ему с трудом, но каждый такой момент добавлял уверенности. После еды он расплатился, оставив небольшие чаевые, и вышел.
Прогулка по Куинсу продолжилась. Марко прошёл мимо фабрики, где рабочие выходили на смену, потом через жилой квартал с играющими детьми. Он запоминал ориентиры: большую церковь, парк с фонтаном. День клонился к вечеру, и он решил возвращаться в Бруклин на метро.
На станции он снова изучил карту. Линии переплетались, как паутина. Марко спросил у служащего дорогу, используя фразы вроде «To Brooklyn, please» и показывая на схему. Служащий объяснил: сесть на E train с пересадкой. Марко купил новый жетон и спустился. Вагон был полон людей, возвращающихся домой. Он стоял, держась за поручень, и смотрел в окно. Поезд нырял под землю, потом выезжал на эстакаду. Виды сменялись: реки, мосты, ряды домов. Марко отмечал станции, запоминал названия.
Через некоторое время он вышел в Бенсонхёрсте. Улицы уже темнели, фонари зажигались один за другим. Он прошёл знакомым маршрутом до своего дома, поднялся по лестнице и вошёл в квартиру. Марко снял пальто, разогрел остатки еды и сел за стол. Мысли возвращались к дню: встреча со стариком, поездка, доставка, лица людей. Город начинал раскрываться, и он чувствовал, что делает первые правильные шаги.
Он лёг на кровать, глядя в потолок. Завтра будет новый день с новыми возможностями. Сон пришёл быстро, полный образов Нью-Йорка.
* * *
В маленьком итальянском ресторанчике на Нижнем Ист-Сайде, где обычно пахло чесноком, томатным соусом и свежим базиликом, царила привычная вечерняя суета. За деревянными столиками, покрытыми клетчатыми скатертями, сидели в основном местные — грузчики с порта, мелкие торговцы, несколько семей. Свет от ламп под абажурами падал мягко, не слепя глаза. За стойкой бармен в белом фартуке протирал бокалы, а из кухни доносились громкие голоса поваров, ругавшихся по-итальянски.
Сол Ротштейн вошёл ровно в половине восьмого, стряхивая с пальто мокрый снег. Ноябрь в этом году выдался сырым, и улицы Манхэттена превратились в сплошное месиво из грязи и талого снега. Он оглядел зал, заметил нужный столик в дальнем углу и направился туда. За столиком уже сидел мужчина лет сорока пяти — крепкий, с широкой грудью, в тёмном костюме, который сидел на нём как влитой. Коротко стриженные волосы, аккуратные усы, тяжёлые золотые запонки. Это был капо по имени Рафаэль «Ральф» Эспозито.
— Салли, садись, — сказал Эспозито низким голосом, не вставая. — Ты точный, как швейцарские часы. Итальянцы такое уважают.
Сол усмехнулся, повесил пальто на спинку стула и сел напротив.
— Рафаэль, ты же знаешь, я еврей. У нас вместо часов — счёт в банке под проценты. Он всегда показывает точное время, когда пора получать по счетам.
Эспозито коротко хохотнул, показав крепкие зубы.
— Вот за это я тебя и люблю, адвокат. Заказывай. Здесь делают лучшие фрикадельки в Нью-Йорке. Не то что у этих ирландцев на другом конце города — у них всё как будто из картона.
Подошёл официант. Сол заказал спагетти с мясным соусом и стакан красного вина. Эспозито уже допивал второй бокал и жестом показал, чтобы принесли ещё бутылку.
Когда официант отошёл, Эспозито слегка наклонился вперёд, но не слишком близко — чтобы со стороны всё выглядело как обычный ужин двух знакомых.
— Деньги я принёс, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Пять тысяч, как договаривались. За ту работу по лицензиям и за мелкие вопросы с поставщиками. Луккези передаёт благодарность. Проект идёт хорошо, твои бумаги чистые, как слеза младенца.
Он незаметно поставил под столом небольшой кожаный портфель ближе к ноге Сола. Сол даже не посмотрел вниз.
— Рад слышать, — ответил Сол, кивая. — Племянник Аарон справляется. Парень сообразительный, хотя иногда спрашивает: «Дядя Сол, а почему мы всё делаем через три компании?» Я ему говорю: «Аарон, потому что в этой стране три компании — это почти как одна большая семья. Только без обязательных воскресных ужинов».
Эспозито снова усмехнулся.
— Умный у тебя племянник. Но ты умнее. Луккези сказал, что с тобой приятно работать. Не задаёшь лишних вопросов, но всё делаешь как надо.
Принесли вино. Эспозито разлил по бокалам сам.
— За хорошие дела, — сказал он, поднимая бокал.
— За то, чтобы хорошие дела оставались хорошими, — ответил Сол и чокнулся.
Они выпили. Сол поставил бокал и посмотрел на собеседника спокойно, но внимательно.
— Есть ещё что-то, Рафаэль? Ты не стал бы тащиться в такой дождь только ради того, чтобы передать конверт.
Эспозито кивнул, отрезал кусок хлеба и макнул его в оливковое масло.
— Есть. Один наш парень сидит. Луиджи «Лу» Мартино. Хороший человек, верный. Попал в историю пару недель назад — небольшая перестрелка в порту, ничего серьёзного, но судья решил показать характер. Сейчас он в окружной тюрьме, ждёт суда. Нужно, чтобы его выпустили под залог или вообще закрыли дело. Ты знаешь судей. Говорят, у тебя есть подходы.
Сол медленно накрутил спагетти на вилку, попробовал. Соус был действительно отличный.
— Судьи, Рафаэль, это как итальянские мамы. Каждый считает, что его способ — единственно правильный. С кем-то я могу поговорить. С судьёй Хэнкоком, например. Он понимает, когда дело можно решить по-человечески. Но я не волшебник. Если там серьёзные улики или кто-то сверху нажал — будет сложнее.
— Улик почти нет, — сказал Эспозито, жуя хлеб. — Один свидетель, который уже забыл, что видел. Другой вдруг решил, что в тот вечер был дома с женой. Понимаешь?
— Понимаю, — Сол улыбнулся. — У итальянцев память очень избирательная. Особенно когда дело касается семьи и друзей. У евреев тоже, но мы хотя бы записываем всё на бумажке, чтобы потом не путаться.
Эспозито рассмеялся громче, чем следовало, и быстро огляделся — никто не обращал внимания.
— Ты меня убьёшь, Салли. Слушай, вот как мы делаем. Ты говоришь со своими судьями. Если нужно, я могу с ними встретиться лично. Дон Сальваторе ценит таких людей, как ты. Он говорит: «Ротштейн — человек слова. С ним можно работать».
