Они говорили о возможных встречах на высшем уровне, о том, как меняется настроение в министерствах. Фон Лихтенфельс упомянул недавние манёвры, где войска показали хорошую подготовку. Хансен рассказал пару нейтральных историй из поездок по стране.

— Главное, чтобы сохранялся баланс, — сказал полковник, разрезая очередную колбаску. — Слишком много перемен сразу — и всё может осложниться.

Капитан согласился. Они заказали добавку — ещё рёбрышек и большую миску квашеной капусты с яблоками. Капуста хрустела, отлично оттеняя жирное мясо. Хансен ел с удовольствием, запивая каждый кусок глотком пива. Шнапс добавлял тепла.

Через некоторое время Хансен поднялся.

— Извини, нужно отлучиться на минуту.

Он направился через зал к туалету в дальнем конце. Фон Лихтенфельс остался за столом. Оглянувшись по сторонам, капитан быстро достал из внутреннего кармана маленькую капсулу. Он открыл её и добавил совсем немного содержимого в тарелку Хансена — в соус к рёбрышкам и на кусок хлеба. Капсула мгновенно исчезла в кармане. Капитан продолжил есть свой сыр, как ни в чём не бывало.

Хансен вернулся через пару минут и сел на место. Разговор возобновился.

— Так вот, о той поездке в Баварию, — продолжил полковник, беря вилку. Он съел кусок рёбрышка с соусом, потом хлеб. Вкус показался обычным. — Там отличные виды, и люди настроены по-деловому.

Они продолжали трапезу. Официант принёс новые кружки пива и ещё шнапса. Хансен заказал порцию жареного картофеля с луком и дополнительные колбаски. Стол снова заполнился тарелками. Они пробовали разные сочетания: капусту с сыром, рёбрышки с огурцами, хлеб с колбасой. Пиво лилось рекой — кружки опустошались и наполнялись заново.

— Это место удачное, — сказал Хансен. — Пиво здесь всегда вкусное, а мясо свежее. Хорошо, что выбрали именно его.

Фон Лихтенфельс кивнул.

— Согласен. И компания подходящая.

Они говорили дальше о европейских новостях. Обсудили, как Геринг пытается укрепить позиции внутри страны, о возможных экономических связях с соседями. Разговор оставался лёгким, с шутками по поводу погоды и мелких служебных случаев. Хансен доел свою порцию, не замечая ничего необычного. Тепло от еды и напитков разливалось по телу.

— Слушай, Лихтенфельс, — сказал полковник, откидываясь на лавке. — А давай в ноябре выберемся на охоту? Дни сейчас подходящие, леса красивые. Возьмём пару дней, поедем в те края под Потсдамом. Там кабаны и олени.

Капитан улыбнулся.

— Отличная мысль, господин полковник. Я как раз недавно чистил ружьё. С радостью составлю компанию. Можно взять егеря из местных, чтобы показал хорошие места.

Они обсудили детали: когда выехать, что взять с собой, какие ружья. Хансен предложил собраться у него в доме и отправиться рано утром. Фон Лихтенфельс согласился с энтузиазмом. Они выпили за будущую охоту.

Застолье продолжалось. Принесли ещё горячие колбаски и новую миску салата. Хансен ел картофель, макая в соус, запивал пивом. Капитан поддерживал темп. В зале становилось оживлённее — посетители пели песни. Они заказали финальную порцию шнапса и допили последние кружки.

— Хорошо посидели, — сказал Хансен, глядя на часы. — Пора и честь знать.

Они расплатились, оставив щедрые чаевые. На улице было уже темно, но фонари горели ярко. Пожали руки.

— До следующей встречи. И готовься к охоте, — сказал полковник.

— Непременно. Доброй ночи, господин полковник.

Хансен направился к ближайшей станции метро. Поезд пришёл быстро. Он вошёл в вагон, сел на свободное место. Вагон был полупустым — несколько пассажиров читали газеты или просто смотрели в окно. Поезд тронулся, набирая ход. Хансен почувствовал лёгкое недомогание. Сначала просто тяжесть в желудке, потом нахлынула волна слабости. Он попытался встать, но ноги не слушались. Лицо покрылось потом. Дыхание стало частым. Пассажиры рядом заметили неладное, но помочь уже не могли.

Поезд продолжал движение. На следующей станции Хансен уже не дышал. Тело обмякло на сиденье. Кто-то из пассажиров позвал помощь, но было поздно. Полковник Хансен умер в вагоне метро, не приходя в сознание.

Начало ноября 1938 года. Берлин.

В кабинете генерал-майора Ланге было тепло и тихо. За окном серое ноябрьское утро едва пробивалось сквозь плотные шторы. На широком столе лежали аккуратные стопки папок, рядом стояла тарелка с бутербродами: свежий хлеб, тонко нарезанная ветчина, несколько сортов сыра и маринованные огурцы. Рядом — графин с водой и два чистых стакана. Ланге сидел за столом в расстёгнутом кителе.

Секретарь открыл дверь и пропустил Ханса фон Зейдлица. Полковник вошёл, кивнул и закрыл дверь за собой. Ланге указал на кресло напротив.

— Садитесь, Зейдлиц. Угощайтесь, а то мы с вами только и работаем, что и поесть некогда, — сказал он и подвинул тарелку ближе.

Зейдлиц сел, взял бутерброд с ветчиной и положил на маленькую тарелку перед собой. Хлеб был мягким, ветчина — сочной. Он откусил кусок и медленно прожевал. Ланге тоже взял бутерброд, откусил и запил водой из стакана.

— Да, Зейдлиц, очень жаль Хансена, — начал Ланге, глядя на собеседника. — Такой молодой, полный сил, и вдруг остановилось сердце. Нам всем будет его не хватать. Он был надёжным товарищем.

Зейдлиц кивнул, продолжая есть. Он взял ещё один кусок ветчины, положил на хлеб и откусил.

— Но мы должны работать дальше, — продолжил Ланге. Он доел свой бутерброд, взял новый с сыром и положил сверху огурец. — Отныне ты будешь моими глазами и ушами. Ты возьмёшь на себя английские дела. Рейхсканцлер просит сосредоточиться на Британии. А ты хороший работник, я это знаю по твоим прежним отчётам. Они всегда были подробными и точными.

Зейдлиц кивнул и ответил:

— Понимаю.

— Если бывает что-то срочное, можешь звонить мне в любое время, даже ночью домой. Нам нельзя ничего пропустить. Британия сейчас требует полного внимания.

Зейдлиц согласно кивнул, взял ещё один бутерброд, на этот раз с ветчиной и сыром вместе. Он разрезал его ножом на две части и съел первую половину. Ланге продолжал говорить, периодически откусывая от своего бутерброда.

— Ханс, ты теперь фактически третий человек в Абвере. Это большая честь, но и большая ответственность. Поэтому не подведи меня, иначе Геринг с меня шкуру спустит.

Зейдлиц прожевал, запил водой и ответил:

— Я буду стараться, генерал.

Они продолжали есть. Ланге подвинул тарелку, чтобы Зейдлиц мог взять ещё. Полковник взял кусок сыра, положил на хлеб и съел. Генерал-майор тоже доел свой бутерброд и взял последний кусок ветчины. Они молча жевали несколько минут, запивая водой.

Ланге повторил основные моменты, уточняя детали по английскому направлению.

Зейдлиц кивнул.

— Всё предельно ясно, — сказал полковник.

— Хорошо. Тогда действуй.

Зейдлиц встал, они пожали руки. Полковник повернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Ланге остался за столом. Он собрал оставшиеся бумаги в портфель, надел китель и вышел в приёмную. Секретарь встал.

— Я уезжаю. Меня ни для кого нет.

— Понял, господин генерал-майор.

Ланге спустился вниз и уехал.

Начало ноября 1938 года. Чикаго.

Джейкоб Миллер проснулся от тихого шума дождя за окном. Капли стучали по карнизу ровным, успокаивающим ритмом. Он потянулся, сел на краю кровати и посмотрел на календарь, приколотый к стене. Уже ноябрь. Три месяца в новом городе пролетели незаметно. Квартира на Seminary Avenue стала привычным местом: знакомый скрип половиц у входа, запах кофе по утрам, стопка проявленных снимков на полке.

Он встал, умылся холодной водой и приготовил завтрак — яичницу с беконом и тосты. День обещал быть обычным. За последние недели заказы приходили нечасто: две свадьбы в октябре, несколько портретов для семей из соседних домов, одна съёмка для небольшого магазина одежды. Денег хватало на еду, оплату квартиры и мелкие расходы, но о той лёгкости, что была в Нью-Йорке, приходилось забыть. Здесь всё шло медленнее, спокойнее. Никто не следил за ним в толпе, не подсовывал конверты под дверь. Джейкоб ценил это спокойствие больше всего.