Та Саша, которая годами выстраивала вокруг себя защитные стены и боялась каждого шороха после прошлых неудачных отношений, осталась там, в чужом городе. А новая Саша задыхалась от пресности происходящего.

Я честно пыталась наладить личную жизнь. Пару раз подруги вытаскивали меня на свидания «вслепую», один раз я даже согласилась поужинать с симпатичным коллегой из соседнего отдела. Они были хорошими парнями: вежливыми, аккуратными, предсказуемыми. Они отодвигали мне стулья, говорили заученные комплименты и осторожно, спрашивая разрешения каждым взглядом, пытались взять меня за руку.

Но каждый раз, сидя напротив очередного правильного кандидата, я чувствовала лишь глухую, непреодолимую тоску. Их правильность казалась мне пресной. В их глазах не было того первобытного, темного голода. За их вежливостью не чувствовалось монументальной, железобетонной силы.

Когда коллега попытался поцеловать меня после ужина, я вежливо, но твердо отстранилась. Его мягкие, нерешительные губы не шли ни в какое сравнение с бескомпромиссной властью поцелуев Глеба. Его руки, пугливо замершие на моей талии, не обжигали, как собственнические, дразнящие ладони Артёма. А в его смущенном взгляде не было и капли той звериной, хищной страсти, которой пылал Борис.

Я была безнадежно, неизлечимо больна ими тремя. Вкус их губ, запах их тел, тяжесть их взглядов — всё это въелось в мою кожу, впиталось в кровь, оставив после себя вечную, ноющую жажду. Я никого не могла подпустить к себе, потому что планка была задрана слишком высоко. На недосягаемую для обычных мужчин высоту.

Наступил май.

Девятое мая выдалось по-настоящему теплым, залитым слепящим весенним солнцем. Город гудел, празднуя День Победы. Улицы пестрели георгиевскими ленточками, отовсюду доносились звуки маршей и старых, пронзительно-грустных песен о войне. Воздух пах цветущей сиренью, сахарной ватой и нагретым асфальтом.

Вечером я выбралась в центр города, чтобы посмотреть салют. Людей было море. Я медленно шла по вымощенной брусчаткой набережной, кутаясь в легкий тренч от налетающего с реки прохладного ветерка. Настроение было странным — светлым, но с примесью какой-то щемящей ностальгии. Глядя на проходящих мимо людей в форме, на военных, гуляющих с семьями, я почему-то особенно остро вспомнила их. Где они сейчас? В какой очередной командировке рискуют своими жизнями? Помнят ли те две сумасшедшие ночи так же четко, как помню я?

Толпа впереди начала сгущаться в ожидании первых залпов салюта. Я остановилась у парапета, опершись на холодный гранит, и устремила взгляд на темнеющее небо.

И вдруг воздух вокруг меня изменился.

Это невозможно объяснить логически, но мое тело среагировало быстрее разума. По позвоночнику пробежала знакомая, обжигающая волна тока. Я почувствовала этот запах еще до того, как обернулась: неуловимый, но такой родной шлейф дорогого парфюма, смешанный с крепким мужским табаком.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной, панической скоростью.

Я медленно, словно во сне, обернулась.

Толпа празднующих людей вдруг словно расступилась, теряя свои очертания и звуки.

Они стояли в нескольких шагах от меня. Трое. Как гранитные скалы посреди бурного людского потока. Только теперь они не прятали свою суть. На них была идеально сидящая парадная военная форма, медали негромко позвякивали в такт едва заметным движениям. Я никогда не спрашивала, где именно они служат, но после возвращения домой меня словно магнитом тянуло к военной тематике. Я часами изучала статьи, форумы, фотографии, пытаясь хоть так заполнить звенящую пустоту внутри. И сейчас, скользнув взглядом по их шевронам и эмблемам, с замиранием сердца поняла то, о чем раньше могла лишь догадываться. Элита. Спецназ. Теперь их безупречная выправка, их хищная грация и пугающая, железобетонная уверенность обрели абсолютный смысл. Они были здесь. Живые. Настоящие. И они смотрели только на меня.

Артём стоял чуть впереди. В форме он казался еще более строгим, но его губы вдруг тронула знакомая, чуть дерзкая полуулыбка, от которой у меня мгновенно перехватило дыхание. Он не спешил подходить, позволяя мне осознать реальность происходящего, впитывая мою растерянность своими потемневшими, жадными глазами.

Слева от него возвышался Борис. Парадный мундир подчеркивал ширину его плеч, делая его фигуру по-настоящему монументальной. Его взгляд — тяжелый, обжигающий, пробирающий до самых костей — пригвоздил меня к месту надежнее любых оков.

А Глеб… Глеб просто шагнул ко мне.

Толпа празднующих людей словно сама собой расступилась перед ним. Каждый его шаг отдавался глухим ударом в моем сердце. Я не могла отвести взгляд от его лица, от резких, мужественных черт, которые видела в своих снах каждую ночь.

Когда между нами не осталось расстояния, мир вокруг перестал существовать. Стих гул толпы, исчезла музыка из репродукторов. Осталось только его прерывистое дыхание и жар, исходящий от его тела.

Глеб медленно поднял руку. Я невольно прикрыла глаза, подаваясь навстречу, когда его большая, чуть шершавая ладонь осторожно коснулась моего лица. Он невесомо провел большим пальцем по моей щеке, стирая влажную дорожку от слезы, которую я даже не заметила.

— Ну вот мы и встретились, Саша, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал над самым моим ухом, пуская по позвоночнику дрожь.

— Если оценивать ситуацию трезво, — тут же раздался сбоку до боли знакомый, чуть насмешливый голос Артёма, — то с точки зрения теории вероятности, шанс случайно столкнуться в многомиллионном городе, в самой гуще праздничной толпы, математически равен нулю. Это практически невозможно.