— Я тебе русским языком сказала, что...

Слова застревают в горле. На пороге стоит не Слава.

На пороге стоит Лидия Ивановна. Моя обожаемая свекровь, гроза районной поликлиники, женщина-бульдозер и королева домашних заготовок.

В руках у нее — два необъятных клетчатых челночных баула.

Я мешкаю всего на долю секунды.

Этой микросекунды ей хватает с лихвой.

Лидия Ивановна, как спецназовец на штурме, прошибает мою оборону, оттесняя меня бедром, и втискивается в коридор вместе со своим грузом.

— Ты что ж это удумала, ирод в юбке?! — завывает она с порога, бросая баулы на мой светлый коврик, отчего по ламинату раскатывается звук глухого удара картошки. — Что ж ты творишь, окаянная?!

Она надвигается на меня, потрясая пухлым пальцем с перламутровым маникюром. Ее глаза мечут молнии.

— Мне сейчас Славочка звонил! Ты за что кровиночку мою на улицу выгнала, гадюка ты подколодная?!

— Лидия Ивановна... — я пытаюсь вставить хоть слово, ошарашенная этим напором. — Ваша кровиночка в моей кровати чужую девку мял. Полчаса назад.

Свекровь замирает. Я жду, что сейчас она охнет, схватится за сердце, может быть, даже извинится за сына. Но на ее лице не вздрагивает ни один мускул. Она гордо вскидывает подбородок.

— И что?! — выдает она так громко, что у меня закладывает уши. — Мужик он! Орел! Умница, красавец, с высшим образованием! Да за ним в институте девки табунами бегали! А ты чего хотела? Что он на тебя, расплывшуюся, всю жизнь смотреть будет?! Собаки лают — караван идет! Умная жена отвернется и промолчит, чтобы семью сохранить!

Меня словно бьют под дых. Я задыхаюсь от этого абсурда.

— Сохранить семью?! Семью, где об меня вытирают ноги и называют уродиной в моем же доме?!

— А кто ты есть?! — срывается на визг Лидия Ивановна, переходя в полномасштабное наступление. — Ты ж пустоцвет! Пять лет женаты, а где внуки?! Где наследники?! Ты ж только в свой компьютер пялишься! Карьеристка! Тьфу! Да кому ты нужна, бесплодная ты колода?! Помрешь одна! С сорока кошками! Будешь свои отчеты обнимать ночами, мымра! Ни один нормальный мужик на тебя больше не посмотрит!

Слова бьют хлестко, целясь в самые больные, самые кровоточащие раны.

В горле встает горький ком, на глаза наворачиваются слезы бессилия.

Я чувствую себя маленькой девочкой. Но внезапно сквозь эту боль прорывается истерический смех.

Я громко смеюсь.

Лидия Ивановна осекается и смотрит на меня с легким испугом, видимо, решив, что я окончательно свихнулась.

— Знаете что, мама? — я произношу это слово с такой издевкой, что свекровь бледнеет.

Я чувствую, как выпрямляется моя спина. Внутри лопается последняя струна хорошей девочки, терпилы, которая годами терпела обиды ради «мира в семье».

Я подхожу к ее баулам, хватаю один из них за ручки — тяжеленный, зараза! — и с глухим стуком вываливаю его обратно на лестничную клетку.

— Эй! Ты куда мои соленья! — верещит Лидия Ивановна, бросаясь на спасение банок.

— Кошки, Лидия Ивановна, хотя бы в лоток гадят, а не в душу! — рявкаю я, хватая второй баул и выталкивая его следом.

Банки внутри зловеще звенят.

— Забирайте свои маринованные огурцы, свою картошку и валите к своему орлу!

— Хамка! Дрянь! Да тебя Бог накажет! Бумеранг вернется! — вопит она, пытаясь упереться ногами в порог.

Но во мне сейчас силища отчаявшейся, свободной женщины. Я решительно, не обращая внимания на ее вопли, выталкиваю ее грузное тело за дверь.

— Счастливо оставаться! И пусть ваш бумеранг не забудет прихватить картошку!

Захлопываю дверь прямо перед ее красным, возмущенным лицом. Щелкает замок.

Из-за двери еще минут пять доносятся проклятья, обещания кар небесных и стук банок, но я уже не слушаю.

Я прислоняюсь лбом к прохладной двери, и начинаю истерично смеяться.

Смеюсь над Славиком, над брюнеткой, над банками с огурцами и над своими сорока будущими кошками.

Глава 3. Марина

Утро начинается не с кофе.

Оно начинается с того, что я смотрю в зеркало и понимаю: Славик, козел недобитый, в одном был прав.

Видок у меня сейчас такой, что можно без грима играть восставшего из ада зомби.

Под глазами залегли такие сизые мешки, что в них можно провозить контрабанду, а бледность соперничает с больничным кафелем.

Замазываю этот кошмар тройным слоем консилера, влезаю в узкую юбку-карандаш, застегиваю блузку на все пуговицы, и выхожу на тропу войны.

Сегодня я не просто Марина, которой изменили. Я — Марина, которой нечего терять.

Вваливаюсь в офис строительной компании «Вертикаль».

Бросаю сумку на свой рабочий стол в приемной, включаю компьютер и тут же спиной чувствую это.

Холодный, пронизывающий взгляд, от которого у нормальных женщин подкашиваются ноги, а у меня начинает нервно дергаться левый глаз.

— Марина. Вы опоздали на четыре с половиной минуты.

Я медленно поворачиваюсь.

В дверях своего кабинета стоит он.

Руслан Тимурович. Мой босс.

Господи, почему природа так несправедлива? Почему этот человек выглядит так, словно только что сошел с обложки журнала?

У него волевое лицо, густые светлые волосы, собранные в небрежный хвост, и плечи, способные перегородить дверной проем.

Женщины в нашем бизнес-центре при виде него забывают, как дышать, и штабелями укладываются вдоль плинтусов.

А я его ненавижу. Искренне и взаимно.

Наша война началась полгода назад.

Этот самоуверенный павлин принес мне на подпись кипу документов для генподрядчика.

Я, машинально пробежав глазами текст, заметила, что босс ошибся в смете на несколько миллионов, перепутав коэффициенты.

Я молча исправила.

А когда он узнал, то вместо «спасибо» устроил мне разнос на тему «какого черта секретарша-блондинка лезет своими накрашенными ногтями в святая святых».

Я не выдержала и при всем совете директоров громко посоветовала ему купить очки и учебник математики за третий класс.

С тех пор мы вцепились друг другу в глотки. Но я ведь не просто секретарь. Скоро я заочно закончу экономический факультет. И стану полноправным экономистом.

Поэтому, конечно, я победила.

Босс мстит мне невыполнимыми поручениями и придирками, считая высокомерной выскочкой.

А я бешу его своей показательной невозмутимостью и тем, что отказываюсь млеть от его ямочек на щеках.

— Доброе утро, Руслан Тимурович, — я растягиваю губы в самой фальшивой улыбке из своего арсенала. — Пробки.

— Меня не интересуют ваши пробки, Марина, — он опирается плечом о косяк. Ткань пиджака опасно натягивается на бицепсах. — Меня интересует, почему на моем столе до сих пор нет моего двойного эспрессо. И почему вы выглядите так, словно всю ночь разгружали вагоны с цементом?

Обычно я бы проглотила это. Огрызнулась какой-нибудь дежурной колкостью про его зрение, повернулась бы к кофемашине и, мысленно подсыпая ему в чашку стрихнин, сделала бы этот чертов кофе.

Но не сегодня. Только не сегодня.

Внутри меня, там, где со вчерашнего вечера тлели угли от сожженного брака и разрушенной жизни, вспыхивает сверхновая. Злость ударяет в голову.

Смотрю на его презрительное лицо. На его надменную бровь. И у меня срывает тормоза.

— Знаете что, Руслан Тимурович? — мой голос звенит, отражаясь от стеклянных перегородок офиса.

Я делаю шаг к нему, напрочь забыв о субординации.

— Кофемашина находится ровно в семи шагах от вас. У вас есть две абсолютно здоровые руки, функционирующий мозг — ну, по крайней мере, я на это надеюсь, — и способность нажать на одну-единственную кнопку!

Руслан замирает.

Его глаза, серые и холодные как бетон, расширяются от искреннего изумления.

Он явно не ожидал, что его личная боксерская груша сегодня ответит хуком слева.

— Что вы себе позволяете? — рычит он, выпрямляясь и нависая надо мной.