А потом она поднимает глаза и видит меня. В мокром белом халатике, с растрепанными волосами. И Руслана — высокого, широкоплечего, в расстегнутой рубашке и мокрых брюках.

Глаза соседки округляются до размеров суповых тарелок.

Ее лицо наливается таким густым, свекольным цветом, что я боюсь, как бы ее прямо здесь не хватил апоплексический удар.

— Ах ты ж... — Антонина Петровна задыхается от возмущения, и ее двойной подбородок начинает трястись. — Ах ты ж дрянь! Я там плаваю, у меня с обоев течет, а она тут... она тут с хахалем кувыркается!

Соседка вдруг издает боевой клич не иначе, как индейцев. Замахивается своей пухлой рукой с зажатой в ней мокрой тряпкой и бросается прямо на меня, явно намереваясь вцепиться мне в волосы.

Я даже не успеваю испугаться.

Руслан реагирует с грацией и скоростью дикого кота.

Он делает плавный шаг наперерез, и технично, как профессиональный телохранитель, перехватывает запястье Антонины Петровны в воздухе. Слегка выворачивает его — не больно, но так, что соседка мгновенно замирает, пискнув от неожиданности.

— Руками, — произносит он тихо, но в этой тишине столько угрозы, что Михалыч с вантузом делает шаг назад. — Трогать эту женщину. Нельзя. Вы меня поняли?

Антонина Петровна хлопает глазами, но сдаваться так просто не в ее правилах.

Она выдергивает руку и, поняв, что физически до меня не добраться, включает свою главную артиллерию — рот.

— Да что ж это делается, люди добрые! — начинает она голосить на весь подъезд, прижимая руки к необъятной груди. — Проститутка! Самая настоящая шалава! Как только муж из дома вышел, она мужика привела! Да еще и краны открыла, чтоб шум заглушить, тварь похотливая!

Я стою в луже и чувствую, как остатки моего здравомыслия машут мне ручкой и уходят в закат.

— Бедный Славик! — причитает Антонина, раскачиваясь из стороны в сторону. — Золотой же мужик! Тихий, работящий, всегда поздоровается, сумку донести поможет! На ком женился, бедолага?! На мегере! На шалаве, которая ему рога наставляет, пока он...

И тут меня прорывает.

Моя внутренняя стерва, которую я полчаса назад оплакивала, воскресает, выбивает дверь с ноги и берет управление на себя.

Я делаю шаг вперед, отстраняя Руслана, и смотрю на соседку таким взглядом, что ее причитания обрываются на полуслове.

— Знаете что, Антонина Петровна? — мой голос звенит, как натянутая струна. Я упираю руки в бока, плевать, что халат снова распахивается, открывая ключицы. — Раз уж Славик такой золотой, тихий и работящий... Забирайте его себе!

Соседка давится воздухом.

— Ч-чего?

— Того! — рявкаю я, чувствуя, как внутри закипает истерический кураж. — Я с ним развожусь! Эта тихонькая, святая инфузория вчера кувыркалась в моей постели с другой бабой, а сегодня попыталась подвести меня под уголовную статью! Так что он абсолютно свободен! Выходите за него замуж, Антонина Петровна!

Михалыч за спиной соседки издает звук, похожий на сдавленное хрюканье, и торопливо прикрывает рот ладонью.

— Ты... ты что несешь, охальница?! Мне шестьдесят восемь лет! — взвизгивает Антонина, покрываясь красными пятнами.

— Любви все возрасты покорны! — парирую я, надвигаясь на нее. — Будете ему вместо меня брюки гладить! И обед варить! И свекровь сумасшедшую, Лидию Ивановну, в придачу получите, она как раз из Кащенко выйдет, вам скучно не будет! А насчет вашего потопа...

Я не успеваю договорить.

Руслан, который все это время молча наблюдал за моим бенефисом, кладет свою тяжелую, горячую ладонь мне на талию. От этого простого, собственнического жеста по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Босс достает из кармана мокрых брюк бумажник, невозмутимо достает оттуда несколько крупных купюр и протягивает ошарашенной соседке.

— Это на ваши обои, — говорит он, глядя на Антонину Петровну сверху вниз. — И на успокоительное. А теперь слушайте меня внимательно. Если я еще раз услышу в адрес моей женщины слово «проститутка», «мегера» или любой другой эпитет из вашего богатого словаря... Я выкуплю весь этот дом, снесу его к чертовой матери, а на его месте построю многоуровневую парковку. А вы переедете жить в коробку из-под холодильника. Я понятно излагаю?

Антонина Петровна переводит взгляд с денег на недобро сверкающие серые глаза Руслана.

Ее рот открывается и закрывается, как у выброшенного на берег карпа. Она машинально сгребает купюры, пятится назад, наступает на ногу Михалычу и, не сказав больше ни слова, вываливается в подъезд.

Руслан спокойно, не суетясь, закрывает дверь и поворачивает ключ.

Мы снова остаемся одни. Посреди лужи, грязи и разрухи.

Я медленно поворачиваю к нему голову. Сердце колотится в горле.

— Твоей... женщины? — хрипло переспрашиваю я, чувствуя, как горят щеки.

Руслан смотрит на меня. На моих губах играет слабая, нервная улыбка.

Он переводит взгляд на грязную воду под нашими ногами, потом снова на меня. Проводит рукой по мокрым волосам, размазывая ржавчину по лбу.

— Марина, — выдыхает он, и в его глазах вспыхивает тот самый пожар, который мы не успели потушить. — Если ты сейчас же не заткнешься и не дашь мне себя поцеловать, я клянусь, я откручу этот вентиль обратно.

Глава 13. Марина

Мои ресницы трепещут.

Я прикрываю глаза, и капитулирую перед сумасшедшим магнетизмом, который исходит от него.

Губы Руслана в миллиметре от моих. Я уже чувствую их обжигающее тепло, уже подаюсь навстречу, готовая броситься в этот омут с головой, как вдруг...

ТРЕСК! БЗЗЗ-ЩЕЛК!

Ослепительная синяя вспышка вспарывает полумрак коридора.

Прямо у наших ног, там, где мыльная жижа радостно залилась в нижнюю розетку, взрывается сноп искр.

Раздается громкий хлопок, и хоть еще день, я понимаю, что света у меня сегодня вечером не будет.

В подтверждение запахло паленой проводкой и жженой пластмассой.

Романтика не просто умерла — ее расстреляли в упор, а потом сожгли на электрическом стуле.

— Твою ж! — рычит Руслан, резко отшатываясь от меня, как от оголенного провода.

Он чертыхается.

Мы стоим посреди грязного болота.

Я — дрожащая, в перекошенном мокром халате, с которого капает на пол. Он — в измазанной ржавчиной рубашке, с перекошенным от раздражения лицом.

Никакого волшебства. Никакой страсти. Только суровая правда жизни и вонь горелой изоляции.

Руслан тяжело вздыхает.

Лицо хищника, готового к поцелую, мгновенно трансформируется в жесткую, непроницаемую маску генерального директора «Вертикали», у которого на объекте сорвали сроки.

Он смотрит на время, а затем деловито набирает номер на телефоне.

— Артур, — чеканит он в трубку тоном, не терпящим возражений. — Подгоняй машину к первому подъезду. Да, на Ленина. Живо.

Он сбрасывает вызов, убирает телефон от уха и смотрит на меня.

— У тебя десять минут, — бросает он сухо и по-деловому, словно диктует распоряжение на планерке. — Собирай самое необходимое. Паспорт, белье, ноутбук. Я вызову бригаду, они завтра все здесь высушат и выкинут этот мусор, но сегодня ты ночуешь у меня.

Я замираю. Внутри, там, где секунду назад порхали бабочки, начинает медленно и тяжело ворочаться что-то колючее.

— Что значит... собирай? — мой голос хрипит от возмущения. — Руслан Тимурович, я никуда не поеду! Это моя квартира! Я сейчас найду свечи, вызову аварийку...

— Марина, не выноси мне мозг, — он морщится, перебивая меня жестом. — Какая, к лешему, аварийка? Ты в халате, по колено в воде.

Он пристально смотрит на меня.

— И вообще я все решил. Завтра утром, как приедем в офис, напишешь заявление по собственному желанию. Я распоряжусь, чтобы тебе выплатили выходное пособие за полгода.

Я перестаю дышать. Тишина в темном коридоре становится звенящей.

— Заявление... по собственному? — шепчу я, не веря своим ушам. — Вы меня увольняете?!